Старый дом (сборник) - Геннадий Красильников

— Ой, сынок, спасибо, родной!

Женщины принялись нарасхват ощупывать дорогие подарки — мягкую, почти невесомую белую шаль и новенькие, остро пахнущие кожей и лаком туфли. Кто-то завистливо пошутил:

— Осто, теперь нашу Марью не узнать будет! Смотри, молодые парни начнут заглядываться!

Вспомнив о чем-то, Марья ахнула, всплеснув руками, кинулась к двери. Вскоре она вернулась, ведя за руку смущенно упирающуюся квартирантку.

— Экая я дура, на радостях совсем забыла про свою Галюшу! Сидит, бедная, одна-одинешенька… Харитон, гляди-ка, пока тебя не было, какую я себе дочку сыскала! Господи, да она мне теперь все одно что своя, родная. Чай, не знакомы еще?

— Уже познакомились, мама…

Харитону отчего-то стало неловко. Он заметил, что и девушка тоже очень смущена. Из писем матери он знал, что дома у них уже третий год квартирует колхозный агроном, "умная, старательная и очень самостоятельная", и что мать души в ней не чает. Читая письма матери, он радовался про себя: очень хорошо, пусть живет, вдвоем с ней матери не так тоскливо.

Сегодня днем, бреясь перед большим, пожелтевшим зеркалом, Харитон мельком заметил, как через двор быстро прошла незнакомая девушка, и недовольно поморщился: "Ну вот, не успел отряхнуться с дороги — идут с визитами доброй воли…" Девушка легко взбежала по крутым, покосившимся ступенькам крыльца, открыв дверь, с порога поздоровалась: "Здравствуйте, Харитон Андреевич! С приездом! А ваша мама прямо заждалась вас". Она быстро скинула с себя жакетик, сунулась за печку к умывальнику. "Вот оно что — это и есть мамина квартирантка! Как ее зовут — Валя или Галя?" Девушка тем временем умылась и ушла в чулан, видно, она перебралась туда на лето. И теперь, встретившись с ней лицом к лицу, да еще в окружении множества любопытствующих глаз, Харитон отчего-то растерялся. Кое-как поборов неловкость, Харитон шутливо отозвался на слова матери:

— A-а, вот как… я и не подозревал, мама, что у меня имеется такая… "сестренка"! Ну что ж, в таком случае у "брата" найдется кое-что и для нее!

Порывшись в чемодане, Харитон, точно фокусник, вытянул легкую, похожую на радужную пену косынку с крупными и яркими цветами. Подойдя к Гале, он набросил косынку на ее плечи.

— Ой, да что вы… зачем… ой, спасибо! — пробормотала она и, круто повернувшись на каблуках, растолкав окруживших женщин, выбежала из комнаты.

Мало-помалу гости стали расходиться. Прежде чем уйти, каждый подходил к Харитону, долго пожимал ему руку и приглашал на перепечи[14] с мясом. Захмелев с двух рюмок, старик Беляев прикорнул за столом. Олексан оглянулся: "Где же Глаша?" Наскоро попрощавшись с хозяевами, он прошел в темные сени, несколько раз позвал: "Глаша! Глаша… Ушла, не дождалась. Ну, погоди…"

Зоя не спала, услышала, как сердито стукнула калитка, заскрипели ступеньки под тяжелыми шагами сына, затем в сенях загремело и покатилось порожнее ведро.

— Олексан, ты? — хриплым голосом позвала она. — Потише не можешь, что ли? Глаша спит…

Олексан не ответил. Не зажигая огня, скинул с себя пиджак, стянул сапоги, молча улегся. Глаша зашевелилась, молча отодвинулась к стене; тогда Олексан, пытаясь приласкать ее, потянулся, чтоб обнять, и, словно обжегшись, отдернул руку: лицо Глаши было мокрым от слез.

— Глаша, что с тобой? Слышишь, Глаш?.. Ты не обижайся на меня, задержался у Кудрина. Ну, виноват я, виноват перед тобой! Перестань, Глаша…

Глаша совсем по-детски, со всхлипом вздохнула, повернулась к Олексану и с болью в голосе заговорила прерывистым шепотом:

— Ой, зачем ты меня мучаешь, Олексан… в такое время! Мне сейчас так страшно, я так боюсь, а ты, ты… оставляешь меня одну… Если бы ты знал, как мне тяжело…

— О чем ты, Глаша? Что-то не пойму тебя.

Она снова судорожно, сотрясаясь всем телом, несколько раз всхлипнула, отыскав в темноте руку мужа, ладонью приложила к своему животу.

— Вот здесь. Не убирай руку, он уже… шевелится…

Вначале Олексан не понял, чего хочет от него Глаша, но в следующую секунду догадка, словно током, пронзила всего его, на минуту он задохнулся от нахлынувших чувств.

— Глаша… это правда?

— Вот, слушай сам…

Олексан и в самом деле почувствовал слабый, еле ощутимый толчок под рукой. Вот еще раз, еще… Жаркая волна каких-то новых, до сих пор не изведанных чувств охватила его. В какой-то миг Глаша стала для него самым дорогим и близким существом на свете; теперь он даже опасался слишком сильно обнять ее, причинить малейшую боль: ведь теперь он мог сделать больно и ему. Он все еще не мог свыкнуться с такой большой, новой мыслью: всего лишь несколько минут назад они были с Глашей вдвоем, и вдруг так неожиданно между ними появился третий. Да-да, он уже есть, он уже живет одной с ними жизнью, пусть его пока не видно, не слышно, но он уже властно дает о себе знать: скоро, очень скоро я приду к вам!

Переполненный радостью, Олексан тотчас же хотел разбудить мать: пусть она порадуется вместе с ними! — но Глаша удержала его:

— Ты совсем сдурел, Олексан! Будет время, узнает и она, а может, уже догадывается — ведь женщины очень скоро замечают такие вещи… От них не скроешь.

— Но почему, Глаша, ты не сказала об этом раньше?

Глаша совсем успокоилась, слезы у нее высохли.

Чуть жалобно, с легким упреком она объяснила:

— Боялась я, Олексан… Последнее время ты и без того ссорился со мной, а если бы я сказала тебе об я ом, то и вовсе не захотел бы со мной разговаривать… Я слышала, что мужчины не любят женщин… в таком положении.

— Глупенькая ты, Глаша! Какое же у тебя сердце: молчать о таком! Знаешь, сейчас ты рассказала, и я… мне стало как-то… Нет, просто не знаю, как сказать тебе. Подумать только — у нас будет сын!

— А вдруг — девочка?

— Все равно, Глаша, сын или дочь, мне будет дорог наш малыш! Ну, Глаша, ты у меня просто молодец!

Всю вину за прошлые ссоры и неурядицы он взял на себя. Да, он виноват и во вчерашней ссоре, теперь ему стыдно за свою глупость; да, он говорил Глаше тяжелые, обидные слова, пусть она простит его за все, все. И как он тогда не догадался, что Глаша готовит приданое будущему ребенку! А он, Олексан, в ярости швырнул это приданое себе под ноги!

Под несвязный и горячий шепот Олексана Глаша незаметно уснула. Голова ее лежала на руке мужа, ему было неудобно, но он не убирал руку. Глаша дышала ровно и глубоко, а в это время где-то в утробе ее жил и двигался маленький человек — тот, который будет носить его, Олексана, фамилию и продолжит род Кабышевых.

В соседнем доме — у Кудриных далеко за полночь слышались голоса: должно быть, тетя Марья с сыном встречали и провожали запоздалых гостей.

А Олексан лежал и думал, что вот в эту ночь в их дом вошел еще незнакомый, но такой желанный человек. Никто пока не знал и не видел его в лицо, но ему были рады, он уже жил среди них!

В конце мая с веселым громом прошумели теплые ливни, и буйно зазеленели, зацвели сады в Акагурте. Здесь любят сажать деревья вокруг своих жилищ: одни увлекаются яблонями, вишней, черемухой, а другой возьмет и обсадит свою усадьбу березками, молодыми липами да тополями: что ни говори, а живое дерево — оно красит улицу, есть на чем отдохнуть глазу. В середине лета, когда на тополях распускаются сережки, можно подумать, что над деревней бушует снежная пурга: крутится, пляшет на ветру бесчисленное множество белых пушинок, возле домов, в придорожных канавах лежат легкие ватные сугробики, стоит дунуть малейшему ветерку, как эти сугробы взлетают ввысь, а с тополей срываются все новые тысячи и тысячи невесомых пушинок-снежинок. Играет на акагуртских улицах безмолвная метель — цветут тополя!

Выждав свой срок, белой камской пеной расцветают черемухи, и по вечерам на холме Глейбамал, где бывают игрища молодежи, девушки чуть грустно поют:

Отцветает белый цвет, по ветру разносится.Скоро-скоро на ветвях ягодки покажутся…

А вот уже повсюду — и в садах, и на лугах, сменяя друг друга, начинаю? цвести и другие деревья, кусты, травы. Даже малая былинка-травинка спешит оставить после себя на земле зернышко или семечко, чтоб на следующий год проросла из земли точно такая же былинка-травинка. И так из года в год, из года в год…

Акагуртскому председателю в этом году, пожалуй, было не до всеобщего цветения. Весной, в самую пору дружного таяния снега, на фермах кончились корма. Василий Иванович день-деньской разъезжал по соседним колхозам, выпрашивал взаймы то воз соломы, то машину-другую фуража. Но уж коли своего нет, чужим сыт не будешь. Председателя вначале за глаза, а потом и не таясь стали поругивать: мол, к чему было сдавать государству столько хлеба, — если заранее было известно, что сами останемся без фуража? Осенью в газетах расписывали, уж и не знали, как хвалить-нахваливать, что акагуртский колхоз по сдаче хлеба идет первым в районе-, берите пример с него! А толку что? Вот и вышло, что одной рукой сдавали, а другой подаяния просили! Кому нужна такая слава?