Невеста - Карина Демина

— Нет, — Тора сумела посмотреть в глаза своему отражению. — Уйди!

— Ты без меня не выживешь.

— Уйди!

— Ты ему не нужна. И когда он поймет, что сделал Король, то придет в ярость. Ты же помнишь, на что способен разъяренный мужчина? Он убьет тебя… позволит родить ребенка, а потом убьет.

— Уйди! — Тора зажала уши руками, чтобы не слышать. — Ты… тебя не существует! Тебя никогда не было. И не будет. Я сама справлюсь!

Отражение в зеркале стало просто отражением.

А Тора, сняв с полки книгу, на цыпочках вернулась в комнату райгрэ. Она забралась на кровать, достаточно большую, чтобы не мешать ему, и книгу раскрыла. Райгрэ нравилось, как Тора читает…

Слово за слово…

Надо очень много слов, чтобы хватило до рассвета.

Эту ночь райгрэ пережил.

А живое железо на его запястье окончательно застыло причудливым узором, точь-в-точь повторяющим рисунок Торы.

Глава 29

Решения и ошибки

Первый день я убеждала себя, что произошла ошибка. Так ведь бывает. Нелепая, глупая ошибка, которую обязательно исправят. Знала, что все не так, но… мне хотелось верить.

И я верила.

Оден ведь предупреждал…

Надо просто набраться терпения.

Терпение таяло с каждым днем. Ведь если бы и вправду ошибка, Оден уже вернулся бы. Сколько его продержать могут? Сутки? Двое? Трое?

И что потом?

Отпустят. Его — несомненно, а вот я — другое дело.

Намекнут, что лучше бы не встревать, да и надо ли брать на себя чужие проблемы?

Я ведь знаю ответ.

Не было боли, скорее уж мною овладело странное оцепенение, когда вдруг стало все равно, что будет дальше. Я просыпалась. Умывалась — благо, воду приносили и даже горячую. Завтракала — кормили пусть и не роскошно, но сытно. Потом обедала… ужинала… а время между не запоминалось.

Так бывает.

В тот день, когда нас выгнали из дома, я испытывала удивление, все не могла поверить, что вот эти люди, которых я с детства знаю, предали. И не меня, не маму, но ежегодную ярмарку с ее тихим местечковым весельем, с пирогами и домашним вином, с выступлением городского хора, с распродажей луковиц и волшебным шатром, в котором за мага был ниорэ Лемар. Все знали, кто скрывается за маской, но волшебства не становилось меньше.

Я испугалась, оказавшись в лагере, увидев, что одни люди способны сделать с другими.

А в Храме, помимо ужаса, испытала глубочайшую обиду, ведь я и вправду поверила, будто бы здесь мой дом. И потом в дороге всякого хватало…

Сейчас все было иначе. Наверное, я устала. И кошмары вернулись. Правда, теперь Мать-Жрица обнимала меня и гладила по голове, приговаривая:

— Я же говорила тебе, маленькая Эйо, что мир жесток.

Ее живот был в крови, потому что нанесенные мной раны не зарастали.

— Мир причиняет тебе боль.

— А ритуал? — я спорю с ней, пусть бы и не имею больше сил на споры, но и сдаваться не хочу.

— Та боль сильна, но скоротечна. Час, два… а затем — покой. Разве ты не желаешь покоя?

Желаю. И это желание сжигает меня изнутри. А может, не желание, но лихорадка. Я щупаю свой лоб, но пальцы горячи, поэтому не получается понять, есть ли жар или же мне только кажется.

Да и какая разница? Не врача же требовать.

На шестой день дверь моей камеры открылась, а на пороге появился молодой пес в черной форме.

— Прошу следовать за мной, — сказал он.

И я проследовала, благо, недалеко было. Два лестничных пролета, три двери и новая камера, переделанная под кабинет. Сквозь забранное решеткой окно пробивается солнце, и его хватает, чтобы наполнить серую унылую комнатушку светом.

Все равно неуютно. Серые стены. Старый стол, на котором лишь тонкая папка, сияющий бронзовым панцирем самописец и колокольчик с голубым бантом на ручке. Меня буквально зачаровал этот бант из органзы, яркий, неуместный и удивительный. Очнулась я, лишь когда дверь за спиной хлопнула, а чей-то ласковый голос велел:

— Присаживайтесь.

Стул был. Крепкий. С массивными ножками, высокой спинкой и подлокотниками, с которых свисали ремни.

— Не стоит бояться. К сожалению, не я занимался выбором мебели, — пес, устроившийся по ту сторону стола, был немолод. Породистый? Пожалуй. Но не чистых кровей. Лицо у него было мягкое, располагающее, с кустистыми бровями, что смешно топорщились, массивным мягким носом и полными щеками. Стыдливый девичий румянец дополнял картину, лысина и та смотрелась преумилительно.

— Мы с вами просто поговорим… — он погладил самописца, длинные лапы которого шелохнулись, оставляя на бумаге чернильные засечки.

Кто их будет расшифровывать?

А не все ли равно?

— Эйо, верно?

— Да.

Молчать не следует. Как и обманываться: мой собеседник не столь уж мил, как хочет казаться.

— Вас здесь не обижали?

— Нет.

— Не грубили? Не пытались… приставать?

К чему такая забота?

Но нет, охрана была весьма любезна. Мне принесли ковер, и перину, и пяток подушек, и теплое пуховое одеяло… и даже стопку женских журналов.

— Нет.

— Возможно, у вас есть какие-то особые пожелания?

— Отпустите меня, пожалуйста…

Я понимаю, сколь глупа моя просьба, и собеседник качает головой. Ему бесконечно жаль, но отпустить меня пес не вправе.

— Я… — слабая надежда, но попробовать стоит. — Я нахожусь под защитой рода Красного Золота.

Лапы самописца на долю секунды замерли, точно механом раздумывал, стоит ли записывать и это мое высказывание.

— Вы уверены? — вкрадчиво поинтересовался пес.

— Да.

Нет, и он прекрасно это осознает.

— Вы ведь умная девушка, Эйо. Вы сами все понимаете. И да, вам обещали защиту, но… окончательное решение принимает райгрэ.

Пауза, несколько секунд на то, чтобы я осознала сказанное: обещания, данные Оденом, имеют вес не больший, чем прошлогодние листья.

— Не стоит пугаться. Я не собираюсь причинять вам вред. Мы просто-напросто поговорим.

— Как мне называть вас? — я пытаюсь унять дрожь в руках.

— Господин Крегг, — представляется он, касаясь банта кончиками пальцев. Полные, пухлые даже, обманчиво мягкие. — Эйо, расскажи мне все, начиная…

Он делает вид, что задумывается, а я — что верю ему.

— Скажем, начиная с того момента, как ты встретила господина Одена…

И я рассказываю. Про город и площадь, столб, мальчишек, лес и дорогу. Про грозу, которая меня звала, и затерянную в лесах деревню… господин Крегг слушает, подперев щеку ладонью, словно сказку, и скоро я сама поверю, что вот все это — сугубо плод моего воображения.

Но продолжаю говорить.

Скрывать что-либо? А смысл? Разве что кое-какие мелочи.