Торговый дом Гердлстон - Артур Дойль

Эзра был прекрасным пловцом, но когда он выбрался из обломков шлюпки и ударом ноги оттолкнул цеплявшегося за него матроса, то даже не попытался плыть вперед. Он прекрасно понимал, что волны неизбежно понесут его на рифы, и сберегал силы, чтобы выбраться из бурунов. Гигантская волна перекатилась через внешнюю гряду скал, подхватила Эзру, как перышко, и швырнула его об утес. Барахтаясь на ее гребне, Эзра машинально протянул руки вперед и уцепился за небольшой выступ. В следующее мгновение его ударило об утес, но, и оглушенный, он не разжал рук, и когда вода отхлынула, оказалось, что он стоит на крохотной площадке, где места хватало только-только, чтобы поставить ногу. Он задыхался, все его тело было покрыто синяками, и все же случившееся было чудом: осмотревшись, Эзра убедился, что это был единственный выступ на гладком обрыве.

Но до спасения было еще далеко. Волна, подобная той, которая принесла его сюда, могла стащить его вниз на камни. Поглядев в море, он увидел, как волна поменьше разбилась гораздо ниже его ног, но тут на него надвинулся новый гигантский вал. Эзра глядел на эту зеленую гору, прикидывая, что она достанет ему по крайней мере до колен. Будет ли он сбит с уступа или сумеет удержаться? Молодой человек расставил пошире ноги, весь напрягся и так впился ногтями в неровный камень, что из-под них брызнула кровь. Вода захлестнула его и, как злобный демон, била и дергала его ноги, но он держался крепко, и наконец напор волны ослабел. Поглядев вниз, он увидел, как она скатывается по обрыву. Но ей навстречу уже ринулась другая волна. Вновь возле утеса вырос огромный вал, и вдруг Эзра увидел, что из его зеленых глубин поднялась длинная белая рука и ухватилась за край его площадки.

Еще не видя лица, молодой человек узнал отцовскую руку. За правой рукой поднялась левая, и наконец над водой появилось лицо старого коммерсанта. Он был весь в синяках, разорванная одежда висела на нем клочьями. Увидев сына, он обратил на него умоляющий взгляд, продолжая изо всех сил цепляться за уступ. Площадка была так мала, что скрюченные пальцы касались башмаков Эзры.

— Здесь нет места, — безжалостно сказал молодой человек.

— Во имя господа!..

— Я и сам еле держусь.

Гердлстон висел на утесе, наполовину погруженный в воду. Прошло лишь несколько мгновений, но в памяти старика успело промелькнуть много картин былого. Вновь он увидел темную комнату и себя, склонившегося над умирающим. Какие слова зазвенели в его ушах, заглушая грохот прибоя? «Как ты поступишь с ней, так да поступит с тобой твоя собственная плоть и кровь!» Он снова с мольбой посмотрел на сына. Эзра увидел, что следующая волна поднимет старика на уступ, а в этом случае он сам вряд ли удержится.

— Отпустите! — крикнул он.

— Помоги мне, Эзра.

Сын с силой ударил каблуком по побелевшим от напряжения пальцам. Старый коммерсант пронзительно вскрикнул и упал в море. Глядя вниз, Эзра увидел в воде искаженное отчаянием лицо своего отца. Оно медленно уходило в глубину и наконец превратилось в мутное беловатое пятнышко среди зеленых теней. В то же мгновение вниз по обрыву скользнула толстая веревка, и молодой человек понял, что он спасен.

ГЛАВА L

В КОТОРОЙ НИТЬ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ ДВУМЯ УЗЕЛКАМИ

Трудно описать, с каким волнением достойные супруги встретили Кэт Харстон, когда ее привезли к ним на Филлимор-Гарденс. Добрая миссис Димсдейл прижимала ее к своей обширной груди, целовала, бранила и проливали над ней слезы, а доктор был так взволнован, что принялся свирепо хмуриться, покрикивать и громко топать ногами, чтобы хоть как-то сдержать свои чувства.

— Неужели вы правда думали, что мы могли вас забыть, хотя мы настолько обезумели, что по требованию этого злодея перестали вам писать? — спросил он, погладив Кэт по бледной щечке и нежно ее поцеловав.

— Я оказалась такой глупенькой, — ответила она, мило краснея и поправляя волосы, несколько растрепавшиеся от столь нежной встречи.

— Но какой негодяй… какие негодяи! — зарычал доктор, взмахивая кулаком и пританцовывая на половичке перед камином. — Дай бог, чтобы их изловили до начала суда!

Однако молитва доброго доктора услышана не была, и перед судом предстал один только Бурт. Все наши друзья отправились в Винчестер, чтобы давать показания, и бывший рудокоп был признан виновным в убийстве Ребекки Тейлфорс и приговорен к смерти. Он был казнен через три недели и умер, как и жил, нераскаянным грешником.

Неподалеку от Филлимор-Гарденс есть маленькая скромная церковь, в которой маленький скромный священник каждое воскресенье произносит проповедь с простенькой кафедры. Церковь эта находится в Касл-лейн, узеньком тупичке, и, хотя всего в каких-нибудь ста ярдах от нее проходят сотни благочестивых людей, о ее существовании почти никто не знает, ибо она так и не обзавелась гордым шпилем, а колокол ее столь мал, что обычный разносчик подымает куда больший трезвон. Вот почему прихожане ее очень немногочисленны и непостоянны, если не считать двух-трех семей, которые, случайно зайдя в нее, почувствовали, что обрели здесь истинный духовный приют. Не раз бедный священник готов был проливать слезы, когда, потратив неделю на то, чтобы отделать и отшлифовать свою проповедь, он вдруг обнаруживал в воскресенье, что должен произносить ее перед пустыми скамьями.

Так вообразите же удивление доброго старика, когда к нему обратились с просьбой объявить одновременно о бракосочетании двух пар (причем, как ему было известно, и невесты и женихи принадлежали к избранному кругу), а кроме того, сообщили, что соединит эти пары вечными узами он сам в своей церкви. От полноты чувств он немедленно купил чрезвычайно аляповатую черную шляпку, украшенную веткой сирени и красными вишнями, и торжественно преподнес ее своей супруге, которая по доброте сердечной не замедлила прийти в восторг, а потом потихоньку спорола все крикливые украшения и заменила по своему вкусу. Немногочисленные прихожане были не менее удивлены, услышав, что Тобиас Клаттербек, холостяк, намерен сочетаться браком с Лавинией Скэлли, вдовой, а Томас Димсдейл питает такие же намерения по отношению к Кэтрин Харстон, девице. Они не замедлили сообщить об этом своим друзьям и знакомым, так что маленькая церковь вдруг прославилась, и священник не только произнес свою любимую проповедь о бесплодной смоковнице перед многочисленными слушателями, но и собрал в этот день такую сумму пожертвований, о которой никогда не смел и мечтать.

Но если это оглашение прославило церквушку в Касл-лейн, то что же можно сказать о том дне, когда к ней подкатила вереница великолепных карет с великолепнейшими кучерами, которые все, будучи людьми женатыми, хранили на лице выражение брезгливой скуки, словно желая показать, что они сами через это давно прошли и все это им досконально известно. Из первой кареты выпрыгнул весьма щеголевато одетый джентльмен, правда, средних лет и склонный к полноте, но очень бодрый и румяный. Его сопровождал высокий человек со светло-каштановой бородой, то и дело поглядывавший на своего спутника с озабоченностью, которую во время важного боксерского матча испытывает секундант, опасающийся, что его подопечный вот-вот будет нокаутирован. Из второго экипажа вышел загорелый молодой человек атлетического сложения, а за ним — морщинистый старичок, одетый весьма элегантно. Этот последний сильно волновался и, пока они шли по проходу, дважды ронял бледно-зеленую перчатку. Все четверо остановились в дальнем углу и начали тихо переговариваться, изнывая от невыносимой неловкости обычный удел сильного пола при подобных обстоятельствах. Мистер Гилрей, шафер Тома, был представлен фон Баумсеру; все держались чрезвычайно любезно и отчаянно нервничали.

Но вот послышалось шуршание шелка, и все глаза устремились к центральному проходу, по которому шествовали к алтарю невесты. Миссис Скэлли выглядела столь же очаровательно, как и в тот день, пятнадцать лет назад, когда она в последний раз участвовала в подобной церемонии. На ней было жемчужно-серое платье и такая же шляпка, а в руке она держала изящнейший букетик, ради которого майору пришлось обегать весь Ковентгарденский рынок. За ней шла Кэт, необыкновенно прелестная в атласном платье цвета слоновой кости и кружевной вуали, словно сотканной феями. Темные ресницы ее фиалковых глаз были опущены, а щеки окрасил легкий румянец смущения, но походка ее была твердой, и она без колебания отвечала, как положено, на вопросы маленького священника, державшегося очень торжественно. Посаженый отец, доктор Димсдейл, в роскошном жилете, сияя улыбкой, вручал невест их будущим мужьям самым широким жестом. А рядом стояла его супруга в слезах и лиловом бархате. Присутствовало при церемонии и множество родственников и друзей, включая обоих социалистов, которых пригласил майор, — сидя на боковой скамье, они широко улыбались всем окружающим.