'Современная зарубежная фантастика-2'. Компиляция. Книги 1-24 - Дженн Лайонс

месте, жена шейха, женщина с глазами как пляшущие небесные сферы, пригласила меня в свой шатер и сделала мужчиной в тринадцать лет. – Мне незачем было слушать такие подробности, но он, похоже, очень хотел рассказать. – Пойми, эти люди любят меня как своего, и я люблю их как своих. Нет, абядийцы не пешки, которые ты или Кярс могут двигать куда угодно. Они свободные люди. Они жили здесь задолго до того, как наши предки пришли из Пустоши. Они – пустыня, как песок, на котором мы стоим, и если вы нападете на них в этот чудесный день, то сделаете врагом саму землю, которой так жаждете править.

Какой напор. Настоящий оратор. И не подумаешь, что он половину десятилетия гнил в тюрьме… пока на лицо не посмотришь.

– Это все, что ты можешь сказать, Хурран? Думаешь, кому-то из тех, кто стоит за моей спиной, интересно твое нытье? Сделай предложение, которое я смогу донести до каганов Пашанга и Гокберка. И такое, чтобы не заставило их жаждать крови еще сильнее, чем сейчас.

– Прячешься за своим каганами? Но мы оба знаем, что твой голос в Совете семи решающий. Вот поэтому я говорю с тобой, а не с ними, хотя с Пашангом мы дружим с детства. Не нападай на нас, султанша Сира. И не требуй платы со свободных людей. Как и тысячу лет назад, мы будем кочевать по пустыне, будем делать, что пожелаем, и не склонимся перед твоей тиранией. Поверни назад, пока не совершила того, о чем никогда не перестанешь жалеть.

Как уныло и беспомощно.

– Ты серьезно? Ты на самом деле считаешь, что слов достаточно? И что это за чушь – «мы» да «мы»? Ты себя-то видел когда-нибудь? – Я с усмешкой указала на его лицо. – Дай угадаю… Твоя мать была рутенской рабыней, которую твой отец трахнул… пару раз?

– Темзийской.

– Что доказывает мою правоту. Ты не из пустыни. Ты Селук. Ты из Пустоши, как и я, только в твоих венах еще больше льда.

Мои уши больше не вынесли бы его напрасной мольбы. Трата времени, хотя я все же оказала честь старшему сыну Мансура как переговорщику. Смерть сегодня ждет не их род, потому, несмотря на ненужную демонстрацию смелости, я сомневалась, что они затаят обиду, особенно когда мы нарастили силу. А убийство и порабощение тысяч абядийцев для них не такое серьезное преступление, как обезглавливание Кярсом их отца.

– Ты права, – рассмеялся Хурран. Он вдруг показался таким несерьезным, и в его усмешке было столько ребяческого. – Видит бог, я здесь потому, что знаю. – Еще одна усмешка. – Знаю, что ты пытаешься сделать, Сира. Хочешь выманить гулямов на открытый бой. Думаешь, Кярс и Като выйдут из-за гор, чтобы защитить жителей пустыни, и тогда ты возьмешь их своими воняющими лошадиной мочой руками. – Теперь его смех напоминал истерику. Меня это не радовало, ведь смеялся он надо мной. – Может, я не на стороне своего двоюродного брата, но точно не на твоей. Я уже рассказал ему, что ты пытаешься сделать, и Като согласился с моими выводами. Ни один гулям не покинет Зелтурию, что бы здесь ни случилось.

– Меня это устраивает. – Я скрестила руки на груди, стараясь выглядеть невозмутимой. – Мы повеселимся и без него. Этот Праздник сокола они будут вспоминать тысячу лет… Если только будет кому.

Спина ныла. Я развернулась и побрела к Текишу, вываживающему свою лошадь. Если Хурран прав и Кярс не придет, это будет чистое кровопролитие. Но важно то, что мы можем забрать все богатства абядийцев и использовать их для оживления Кандбаджара, – неплохой итог для меня и для нашего союза. Кроме того, чем чаще йотриды и силгизы сражаются бок о бок, тем крепче становится наш союз. И ничто сильнее победы не разожжет стремление к новой, – мы страхом и кровью творили на этих землях историю. Ни один смеющийся человек не посмеет отрицать роль страха и крови в создании династии.

9

Кева

Мы нырнули под последнее белое облако, растянувшееся на мили, и мне стало тошно при виде стоящих среди поросли йотридов, силгизов и хулителей святых. От панического снижения Кинна сделалось еще хуже.

Кожа Рухи сменила цвет со светло-песочного до оттенка пересохшей коры. Я смотрел на ее лицо и видел подступающие волны ужаса. Ее губы и веки дрожали, а дыхание стало частым и неглубоким.

Я схватил ее безжизненную руку.

– Смотри на меня.

Она отводила взгляд.

– Смотри на меня!

Я сжал ее руку.

Лицо Рухи говорило так много, как не сумел бы сказать язык.

– Я этого не допущу. И Кярс, надеюсь, тоже.

Раздалось улюлюканье – боевой призыв пустынных племен. До небес разнеслось: «Будь прокляты святые!» А потом раздался грохот копыт лошадей, несущихся на шатры абядийцев, треск аркебуз, лязг копий и топот людей, собравшихся на Праздник соколов. Хулители святых были первой линией нападения, а за ними ждали еще тысячи. По меньшей мере два тумена йотридских и силгизских всадников.

– Я не думала, что она так жестока, – дрожащим голосом сказала Рухи, глядя вниз. – За всю историю никто не нападал на Праздник соколов.

Я рывком распахнул ящик с доспехами. Выхватил пластинчатый нагрудник. Он был легкий, как янычарская кольчуга, и надеть его оказалось несложно. Потом я закрепил набедренные щитки и пластины на шее и на груди. Все фрагменты подходили друг к другу, как осколки разбитой черной вазы, становились на место точно так, как показал мне Эбра перед нашим расставанием.

Я натянул сапоги и закрепил их на пластинах доспехов. Наконец, достал и водрузил на голову шлем. Он сел идеально и защелкнулся на шейном доспехе.

Забрало, через которое я смотрел, было прозрачным, как стекло, но сделано из того же ангельского материала. Я все хорошо видел, и при этом глаза были защищены.

– Рухи, есть ли незащищенные места на моем теле?

Она подошла ближе, обошла вокруг, похлопывая и ощупывая доспехи.

– Думаю, ты укрыт мраком, насколько это возможно.

Тем не менее я не привык к такой тяжести. Мне не нравилось, когда доспехи сковывали суставы, это ограничивало и ослабляло движения. Я предпочитал скорость и точность и теперь был вынужден приспосабливаться. Дорогая цена даже за такую защиту.

Рухи указала на цепь абядийцев, выдвигавшихся из задних рядов лагеря на верблюдах и лошадях. Все в пластинчатых доспехах, и каждый нес длинную деревянную аркебузу.

– Они отбиваются, – сказала она. – Но на что им надеяться?

Их так мало, что им оставалось только отдать жизнь ради того, чтобы