Записки прижизненно реабилитированного - Ян Янович Цилинский

Абитуриент В. Иголкин владел материалом билета, но человек СЕЕ-884 знал и другое. При взгляде на первый вопрос перед ним промелькнули кадры военной кинохроники. Показался заледенелый девичий труп с неласканными грудями. Раздался голос диктора:

— Она сумела так умереть, что ее смерть доказала врагам — советский человек сильнее их пыток, их виселиц!

Эти слова прогнала песня А. Вертинского «На смерть юнкеров»:

Я не знаю, зачем и кому это нужно,

Кто послал их на смерть недрожавшей рукой.

Только так беспощадно, так злостно и ненужно

Опустили их в Вечный Покой.

Осторожные зрители молча кутались в шубы,

И какая-то женщина с искаженным лицом

Целовала покойника в посиневшие губы

И швырнула в священника обручальным кольцом.

И никто не додумался просто стать на колени

 И сказать этим мальчикам, что в бездарной стране

Даже светлые подвиги — это только ступени

В бесконечные пропасти, к недоступной Весне.

Жизнь и смерть Зои Космодемьянской была для человека СЕЕ-884 продолжением песни А. Вертинского. Но открывать это было нельзя.

«Ради сдачи экзамена и поступления в институт мне придется говорить не то, что я думаю, а лгать!» — вздрогнул Иголкин.

Еще большие терзания вызвал второй вопрос. Иголкин прошел тюремный университет и знал правду о коллективизации. Но говорить об этой правде здесь он не мог. Абитуриент Иголкин понимал, как должен отвечать по билету, для того чтобы сдать экзамен, и не мог примириться с предстоящим.

Десятки тысяч людей в советской стране в той или иной степени знали всю фальшь окружающего их мира. Тем не менее они ходили на собрания и включались в хор бурных и продолжительных аплодисментов, посещали политзанятия, тащились на общественные мероприятия, подписывались на заемы, боролись за мир и против врагов, участвовали в выборах без выбора и голосовали за кандидатов нерушимого блока коммунистов и беспартийных. Все делали и говорили не то, что хотели и думали, а то, что от них требуется. Они одобряли, поддерживали, присоединялись и разделяли. Люди поступали так без восторга, но и без видимого принуждения. Они относились к проявлениям советской жизни как к неизбежному злу и не тратили энергию на бессмысленный протест и противодействие. Дома люди становились сами собой и говорили то, что думали. Все знали правила игры. Но Иголкин этих правил еще не принял. Ему казалось, что сегодня, сдавая экзамен, он совершает предательство.

«Деваться некуда, — решил Василий, — расскажу все, что требуется, о подвиге Зои и поведаю экзаменаторам сказки про коллективизацию. Отыграюсь на царе Борисе, — строил планы Иголкин. — О нем можно говорить правду. Расскажу все про его преступления. Мерзавец он был и чудовище! Получил по заслугам!»

Перед тем как идти отвечать, Василий оглядел своих экзаменаторов. Их было двое: высокий пожилой человек со строгим интеллигентным лицом и приятная молодая женщина, причесанная на прямой пробор. Преподаватели ему не понравились.

«Сухарь, — думал он о мужчине, — такой влепит двойку и глазом не моргнет! А его помощница, сразу видно, ничего не решает».

Иголкин начал говорить и не мог отделаться от ощущения, что преподаватели считают его ответ бледным и бессодержательным. Мужчина явно скучал, а женщина листала тетради и, казалось, ждала, когда абитуриент кончит мучить ее своими глупостями. Настороженность Василия усилилась после того, как за экзаменационным столом появился еще один человек. Он незаметно подошел со стороны и уселся рядом с преподавателями. В его облике удивительно сочетались властность и плутоватость.

«Только тебя здесь не хватало!» — подумал Иголкин с досадой. Он не знал, что досаду в нем вызвал приход парторга института Рэма Титовича Могильщика. Парторг Могильщик решил послушать ответ абитуриента Иголкина и направить ход экзамена в нужное русло.

Прошло минут семь. Василий заканчивал ответ на первый вопрос. Говорить больше было нечего. Однако на всякий случай он решил продемонстрировать знание литературных произведений, посвященных подвигу Зои Космодемьянской.

— В поэме Маргариты Алигер «Зоя» есть замечательные строки, передающие настрой поколения, юность которого пришлась на грозные годы войны:

Настала пора, и теперь мы в ответе За каждый свой взнос в комсомольском билете. И Родина нынче с нас спрашивать вправе За каждую буковку в нашем уставе…

Экзаменатор не дал абитуриенту показать свои знания:

— Достаточно, переходите ко второму вопросу!

Иголкин рассказывал о событиях на хуторе Гремячий Лог, развернувшиеся там после прибытия посланца партии Давыдова, и поглядывал на экзаменаторов. Ему казалось, что он проваливается. Особенную тревогу вызывала реакция на ответ человека в сером костюме. Тот не скрывал своего раздражения и нервно теребил в руках сложенный в гармошку листок бумаги. Порой он морщился, словно от зубной боли.

«Толковый мужик, — с ужасом подумал Василий. — Ответ ему не нравится. Понимает, что я говорю неискренне и несу чепуху!»

Ответ абитуриента Иголкина парторгу действительно пришелся не по вкусу. Однако причина его недовольства отличалась от той, о которой думал Василий. Рэму Титовичу представлялось, что абитуриент отвечает прекрасно. Но он не имел права столь хорошо отвечать и претендовать на высокую отметку! Амнистированному преступнику не было места в институте!

— Роман Шолохова «Поднятая целина», — слышал парторг, — правдивая летопись времени великого перелома. Жители хутора Гремячий Лог свернули на магистральный путь социалистического преобразования деревни. К новой жизни их повели коммунисты. Кто они? Путиловский рабочий Давыдов, посланный партией на помощь казачеству… — Иголкин говорил твердо и убедительно. — Давыдов воплощает лучшие черты коммуниста: мужество, принципиальность, честность, гуманизм, непримиримость к недостаткам… «Смотри, как шпарит. Такой не собьется», — сокрушался Могильщик.

Василий продолжал развивать тему «Партия и народ в романе М. Шолохова «Поднятая целина», но экзаменатор опять не дал ему показать свои знания:

— Достаточно, Иголкин!

Парторг решил, что настало его время действовать, и задал коварный вопрос:

— Расскажите о роли политотделов при машинно-тракторных станциях в проведении коллективизации!

Коварство вопроса заключалось не только в его сущности (политотделы при МТС образовали тогда, когда коллективизация была в основном завершена, а потом распустили ввиду бесполезности), но и в том, что Шолохов о них не писал.

— Вопрос не имеет отношения к билету и к действию романа, — вежливо заметил Василий. — В начале 1933 года, когда произошло образование политотделов, события, описанные в романе, уже закончились. Но я могу дать необходимую справку о политотделах. Начну с исторической обстановки.

— Вопрос действительно не относится к нашей теме, — вмешался пожилой преподаватель. Но Василия уже нельзя было удержать. Его понесло:

— Первое время в колхозной работе наряду с успехами