Записки прижизненно реабилитированного - Ян Янович Цилинский

медицины. Берия решил допустить до себя профессора, чтобы продемонстрировать твердую линию и подавить эти нездоровые настроения. Лаврентий Павлович хотел также использовать в своих целях имя Толбухина. Не предложив пожилому и заслуженному человеку стул, он со скучающим видом выслушал его и сказал:

— В нашей стране каждый обязан заниматься своим делом: сталевар должен варить сталь, врач — лечить людей, но не как эта… — Ругательство было похабное. — Мы тоже обязаны делать свое очень нужное дело. Не будем друг другу мешать.

Федор Федорович, поняв еще раньше, что получит отказ, не столько слушал, сколько наблюдал за Берией. Этот человек заинтересовал его как врача и как ученого. На обрюзгшем лице лежала печать порока и низменных страстей. Выделялись покатые плечи. На бесформенной фигуре обозначался студенистый живот. Казалось, что под одеждой скрывается дряблое тело медузы. Больше всего поражали глаза, пустые, холодные и равнодушные.

«Эмоциональная тупость, преступный тип, — поставил диагноз Толбухин и тут же подумал: — Профессор Шоломович был прав!» Еще молодым врачом он был знаком с этим маститым судебным медиком. В 20-е годы Шоломович проверял на российском примере теорию профессора Ломброзо о прирожденных преступниках. Он сам придерживался взглядов о социальных корнях явления. Вместе с тем оказалось, что Яшки Лимончики, Мурки, Жиганы и Прохоровы, наводнившие кровью Советскую республику в годы «военного коммунизма» и нэпа, попадают в коллекцию преступных типов итальянского профессора. По поводу печати вырождения, лежащего на уголовниках, Шоломович имел собственное мнение. Он говорил молодому Толбухину:

— Коллега! Глаза — это зеркало души человеческой. Но в еще большей степени в глазах выражается ее отсутствие. Создавая всех по своему образу и подобию, Господь забывал иногда вложить в свои творения честь, совесть, стыд, сострадание, любовь к ближнему и сожаление о содеянном. Все это написано в глазах. Учитесь вглядываться в глаза человеческие. В толпе, в трамвае, в аудитории, в начальственном кабинете нежданно-негаданно перед вами откроется темная бездна. Знайте, что это такое!

— А еще лучше — сотрудничать, — прервал размышления Толбухина Лаврентий Павлович. Его голос стал вкрадчивым. Грузинский акцент усилился. — Федор Федорович! Почему вы стоите? Дорогой! Это кресло для вас. Не хотите ли фруктов? — В вазах, стоящих на столе для заседаний, лежали апельсины и ананасы. Ни ножа, ни тарелки, необходимых для употребления экзотических плодов, при них не было. Когда профессор опустился в кресло, Берия перешел к делу: — Федор Федорович! Мы ждем от вас большой, яркой, политически страстной и глубокой с профессиональной точки зрения статьи. Убийцы в белых халатах, эти бл… своим неправильным лечением привели к смерти товарищей Жданова и Щербакова. Готовились еще более чудовищные преступления. В статье надо просто, доходчиво и профессионально разоблачить их замыслы и злодеяния. Простые советские люди с надеждой смотрят на вас.

— Я не обладаю талантом публициста, — ответил дрогнувшим голосом Толбухин. Его охватил жгучий стыд, что он не посмел прямо отказаться от предложения.

— Это легко поправить, — оживился Берия. Ему показалось, что профессор колеблется. — Мы возьмем на себя труд выправить вашу статью. Можно поступить проще. Вы получите готовый проект, как квалифицированный врач внесете уточнения в него и подпишетесь.

— Все свои научные труды и монографии я выполнял сам или в соавторстве с учениками и коллегами и никогда не подписывался под чужими работами! — гневно сказал Толбухин.

Не помышляя об этом, Берия помог Федору Федоровичу обрести твердость и уверенность. Толбухин глубоко презирал профессоров и академиков, которые приписывались к чужим работам или присваивали себе их авторство. Свое отвращение к этим проходимцам Федор Федорович вложил в ответ. Он забыл о гнусности полученного предложения и опасности. которой подвергался. Профессор негодовал против бездарей, заполнивших науку.

— Вольному воля, спасенному рай, — произнес Лаврентий Павлович с деланным безразличием и блеснул стеклами пенсне, давая понять, что разговор окончен.

После встречи с Берией в душе Федора Федоровича остался безотчетный страх за себя, который он не мог подавить, и другое, более сильное чувство. Он понял, что человекоподобное существо в пенсне не гомо сапиенс, а обиженный Богом ублюдок, не знающий ни чести, ни совести, ни сострадания и глухой к голосу разума. Профессор содрогался от мысли, что в руках этого выродка и подлеца находится судьба его друга и сотен тысяч людей, подведенных под 58-ю статью. Разговор с просителем вернул Толбухина к испытанному потрясению. Он чувствовал себя обязанным помочь пришедшему к нему парню. Этот человек, побывавший в жерновах Лубянки, просил не благ, не привилегий, а хотел только одного — он желал встать на тернистый и нищий путь врача. Добро, свет, милосердие и исцеление людям могли принести только такие, как он.

— Где ваше заявление? — спросил профессор.

Наложив резолюцию, старый врач поднялся, отдал документы и протянул руку будущему врачу с верой, что он не ошибся в своем порыве:

— Желаю успеха на экзаменах!

— Спасибо, Федор Федорович, — ответил Василий. — Скажите, пожалуйста, какой балл для меня будет проходным?

— Отвечу прямо, — не стал лгать директор. — Поступление вам гарантируют только круглые пятерки, двадцать очков. — Профессор предвидел, что по поводу этого абитуриента ему предстоит тяжелый разговор с парторгом.

Когда Василий вернулся в приемную, секретарше показалось, что из кабинета вышел совсем не тот человек, который так напугал ее пятнадцать минут назад. Глаза парня искрились, а на лице играла радостная и счастливая улыбка. Остановившись посередине приемной, он долго рассматривал какую-то бумагу — а это было заявление с резолюцией директора — и внезапно сказал теперь уже человеческим голосом:

— Помогите, пожалуйста, прочесть. Я плохо понимаю почерк.

Для секретарши почерк директора не представлял трудностей:

— Принять документы и допустить к экзаменам. Свидетельство об окончании десяти классов предъявлено мне.

— Теперь я буду сдавать экзамены! — Посетитель схватил секретаршу за плечи и начал трясти ее. — Спасибо вам!

Женщина съежилась, но не отбивалась. У этого недавно страшного человека были влекущие и добрые руки, и он не мог причинить ей зла.

2. Последний экзамен

Плохой билет

Последним препятствием на пути в институт был устный экзамен по литературе. Василий пришел на него, имея в активе пятерки по физике и химии и сданный письменный экзамен по литературе. Какую отметку ему поставили за сочинение, Иголкин не знал. Это сообщалось абитуриенту на устном экзамене по литературе. Так что сегодня прояснялось все. Становились известны отметки и количество набранных очков. Решалось, быть или не быть студентом.

Билет, вытянутый Василием, содержал три вопроса:

1. Образ Зои Космодемьянской в советской литературе.

2. Партия и народ в романе М. Шолохова «Поднятая целина».

3. Образ царя Бориса в трагедии