Преданное сердце - Дик Портер

И в этой-то мрачной обстановке я впервые сделал некоторое открытие. В конце октября 1972 года мы должны были играть с Миссисипи — командой, которая тоже выступала довольно посредственно и тоже входила в число аутсайдеров. Поскольку в спортивном отношении матч не представлял никакого интереса, газетчики искали спасение во всяких околофутбольных материалах. Сообщалось, что впервые за команду Миссисипи выступит чернокожий игрок — Роберт Вильямс по прозвищу "Ласковый Бен". Другой миссисипец, Стив Беркхолтер, раньше играл за "Монтгомери Белл Экэдими" — в одной команде с семью своими сегодняшними соперниками. Чтобы отвлечь публику от грустных мыслей, в перерыве между таймами было устроено чествование трех знаменитостей, окончивших в свое время Вандербилтский университет. Правда, одна из них, Дайна Шор, не смогла приехать, но двое других — Клод Джарман и Делберт Манн, известный режиссер, обещали присутствовать.

Зрителей едва набралось двадцать тысяч. День выдался холодный и сырой, но нас, верных болельщиков, всегда сидевших на одной и той же трибуне, дома не удержала бы и метель. Захватив мяч на первой минуте, миссисипцы сразу повели в счете. Прошло совсем немного времени, и счет увеличился. Наша команда играла так безобразно, что те из нас, у кого были с собой транзисторы, включили их и, вставив наушники, начали искать репортажи о более интересных матчах. Я слушал попеременно репортажи о двух играх «Теннесси» — «Гавайи» и «Джорджия» — «Тулейн»; Сара Луиза в компании остальных жен сидела несколькими рядами выше — они обсуждали предстоящий благотворительный бал. Вдруг, вертя в очередной раз ручку приемника, я услышал итальянскую речь. Это было странно — кто бы это в Нашвилле мог говорить по-итальянски? Через минуту женский голос произнес: "La chiare della stansa — dove l'ho lasciata?",[76] и я тут же все вспомнил: мы ведь с Эрикой слушали «Богему» в Берлине. Вернулась Сара Луиза и села рядом, поеживаясь и потирая руки от холода, а в это время Рудольфо пел "Che gelida manina".[77] Я оглянулся — не заметил ли кто-нибудь, чем я занимаюсь? Нет, вроде бы все в порядке. Сара Луиза спросила, что я слушаю, и я ответил: «Теннесси» — «Гавайи», теннессийцы давят"; улыбнувшись, она отвернулась и принялась болтать с подругой. Ария "О soave fanciulla"[78] зазвучала как раз тогда, когда миссисипцы в третий раз приземлили мяч. Все вокруг горестно вздыхали, а я тем временем ощущал, как возношусь в иной прекрасный мир. Потом в передаче наступила короткая пауза и я узнал, что это трансляция из "Метрополитен опера" и что солируют Анна Моффо и Ричард Такер. Увидеть Делберта Манна и Клода Джармана в перерыве между таймами было, конечно, приятно, но как раз в этот момент Мюзетт пела свой вальс, и я целиком находился во власти той, другой, жизни. Сразу после перерыва миссисипцы снова добились успеха, а Мими в это время пела "Addio, senzo rancor!".[79] Наконец, после того как Фред Фишер сделал пас на пятьдесят шесть ярдов Фреду Махаффи, нашей команде тоже удалось приземлить мяч, но преимущество у миссисипцев было уже столь велико, что трибуны отозвались лишь насмешливыми выкриками. Впрочем, я ничего этого почти и не заметил — я слышал только слова Рудольфо: "О Mimi, tu piu non torni. О giorni belli, piccole mani, odorosi capelli…",[80] а когда он еще добавил: "Ah! Mimi, mia breve gioyentu!",[81] мне показалось, что у меня вот-вот разорвется сердце. Это о моей мимолетной юности он говорил, а вместо «Мими» правильнее было бы сказать «Эрика». Я вспомнил, как мы с Эрикой сидели рядом в берлинской опере, вспомнил, до чего же она хороша собой. Тогда, перед спектаклем, мы поужинали в ресторане "Schloss Marquardt",[82] а потом еще выпили шампанского в "Volle Pulle".

Не сводя глаз с футбольного поля, я вдруг впервые в жизни спросил себя: а что, собственно, произойдет, если наша команда проиграет? Ни мы от того ничего не потеряем, ни миссисипцы ничего не приобретут. Зачем было двадцати тысячам человек собираться вместе и смотреть, как сшибаются лбами две команды, если все эти перемещения игроков по полю не имеют ровным счетом никакого значения? И после матча Нашвилл останется Нашвиллом, а Оксфорд в штате Миссисипи — Оксфордом, и моя жизнь тоже будет идти своим чередом. Как я раньше этого не понимал? Когда Мими, умирая, сказала Рудольфо: "Sei il mio amor e tutta la mia vita",[83] у меня было такое чувство, что она заглянула мне в душу. Как мне хотелось в эту минуту сказать Эрике, что она — моя любовь и вся моя жизнь!

Этот случай с оперой занимал мои мысли еще пару недель. Казалось, мне приоткрылось нечто важное, но потом в работе и буднях все забылось. Просто на меня в ту субботу напала мечтательная грусть: в жизни каждого человека бывают мгновения, когда он начинает тосковать по ушедшей любви. Интересно, часто ли Сара Луиза с нежностью вспоминала Фреда Зиммермана? Когда в середине ноября наша команда снова играла дома, мне уже было стыдно за ту свою минутную слабость.

День выдался таким промозглым, что на матч пришло не более десятка тысяч человек. Многие захватили с собой фляжки с горячительными напитками и теперь угощали своих соседей, чему те были, безусловно, рады. В нашей болельщицкой компании как-то не привилось носить теплое белье, и все ощущали потребность отвлечься от холода — как, впрочем, и от самого матча, потому что наша команда опять проигрывала. Мы встречались с «Тулейн» — командой, которая ничем не блистала, — и считали, что имеем неплохие шансы на успех. Соперники, однако, казалось, взяли себе за правило брать наших игроков в оборот прежде, чем те успевали взять в руки мяч, и несчастный Фред Фишер, у которого был хороший пас, большую часть игры провел в лежачем положении.

Как только стало окончательно ясно, что дело — табак, на свет были извлечены транзисторы с наушниками. Теннессийцы выигрывали у миссисипцев, а «Оберн» вел в матче с «Джорджией». Чтобы доказать самому себе, что я не какой-то размазня, я снова поймал трансляцию из "Метрополитен опера", полагая, что скорее всего услышу что-то незнакомое и, следовательно, не возбуждающее особых чувств. Странным образом, однако, именно в тот день, 18 ноября, передавали "Орфея и Эвридику" Глюка — оперу, на которую я ходил во Франкфурте с Надей. Глюк, правда, не растревожил меня так, как три недели тому назад Пуччини, но воспоминаний было не меньше. Я как бы заново прожил всю ту ужасную неделю с Надей, слышал, как говорю ей всякие лживые слова, видел, как она бьется в постели. К тому моменту, как Эвридика упала бездыханной, а Орфей пропел "Che faro senz Euridice?",[84] я успел настолько впасть в транс, что спроси меня, какой счет, не смог бы ответить. Через несколько минут опера кончилась, и я увидел, что мы проигрываем 7:21.