Новый мир. № 1, 2004 - Журнал «Новый мир»

Сергей Шабуцкий. Переводчик Пророка. — «НГ Религии», 2003, № 14, 20 августа.

Говорит писатель Чингиз Гусейнов — в связи с его новой книгой «Суры Корана, расставленные Ибн Гасаном по мере ниспослания их Пророку»: «Дело в том, что канонический текст Корана составлен с большими композиционными ошибками. Как известно, через двадцать лет после смерти Мухаммеда собрались знатоки и на основе ходивших списков составили канонический текст. При этом они исходили из земной логики. Они решили, что законоведческие суры надо поместить первыми. Но ниспосланы-то они были в другом порядке! И мне захотелось расставить суры в изначальной последовательности и заново перевести их на русский. Работа заняла шесть лет. Кстати, нечто подобное совсем недавно попытались сделать в Турции, но издать эту работу авторам не разрешили. В любом случае идея витает в воздухе. <…> Так вот, когда я выстроил суры в изначальном порядке, я обнаружил, что получилась другая книга! <…> Недовольных голосов раздается много. Но официально против моей книги никто не выступает, ведь тогда пришлось бы со мной полемизировать. А придраться фактически не к чему: никакой крамолы в работе нет. Всем известно, что суры не так расставлены».

Валерий Ярхо. Рейхcфюрер Павел Иванович. — «Огонек», 2003, № 33, сентябрь.

Пестель — национал-социалист?

См. также: Оксана Киянская, «„Русская Правда“ П. И. Пестеля в политическом контексте эпохи» — «Солнечное сплетение», 2002, № 22–23 <http://www.plexus.org.il/22_23.htm>.

Денис Яцутко. Не надо истерики. — «Русский Журнал», 2003, 13 октября <http://www.russ.ru/ist_sovr>.

«Автомат Калашникова — одно из базовых явлений отечественной культуры. Не уметь с ним обращаться — все равно что не читать Пушкина или Маяковского, не иметь понятия о том, что случилось в 1861-м или в 1917-м, или не знать, кто такой Юрий Гагарин». Это — по поводу введения в школе обязательной начальной военной подготовки.

Составитель Андрей Василевский.

«Знамя», «Континент», «Новое литературное обозрение»

Сергей Бабаян. Вечная весна. Повесть. — «Континент», № 116 (2003, № 2, апрель — июнь) <http://magazines.russ.ru/continent>.

Про любовь (она зла). Про молодежь (она безоглядна). В описании примет времени, языка и жестов героев Бабаян старается быть максимально достоверным. Как и Роману Сенчину, ему это, на мой взгляд, здорово удается. В конце концов, он сам из этого времени. Интонация же повести напоминает, как ни странно, лирическую прозу Юрия Визбора — с ее предсказуемостью, «мужскими» самооправданиями, суровой «рыцарской» моралистикой и сантиментами. Такое уже не первый раз встречается. Про титр «прошло двадцать лет» — в конце повести — я уж не говорю. Тут он тоже невидимо имеется.

Александр Вяльцев. О Боге, неверии и литературе (демон Достоевского). — «Континент», № 116 (2003, № 2, апрель — июнь).

«А разница между Толстым и Достоевским, на наш взгляд, в том, что Толстой — нормальный, совершенно современный писатель-реалист. Достоевский же — архаик и трагик шекспировского толка. Кажется даже, что Шекспир и Достоевский — один человек, писавший в разных веках. Более того. Вне зависимости от того, что он хотел сказать и в чем хотел он нас убедить, и помимо всей своей философии, обостренной нравственной и гражданской позиции — Достоевский был единственный (? — П. К.) трагик XIX века и, может быть, всего Нового времени <…>».

Анна Глазова. Пауль Целан: существо. — «Новое литературное обозрение», № 61 <http://magazines.russ.ru/nlo>.

«Как читать стихи Пауля Целана? Читателю, ориентированному на поиск однозначного смысла, эти тексты неизбежно непонятны. Натолкнувшись на их непрозрачность, таковой читатель может выбрать одну из двух интерпретаций собственного непонимания (курсив мой. — П. К.): либо он имеет дело с герметическим шифром, ключ к которому лежит вне текста и только найдя который можно получить к тексту доступ; либо текст — ребус без решения, а таким образом, ирония над самим процессом понимания как реконструкции смысла».

Примерно в середине текста, поделенного на снабженные изысканными названиями главки, появляется нечто. «Стихотворение Целана есть существо, тварь (не „творение“), то есть стихотварь. Именно поэтому бесполезны попытки объяснить эти тексты, так же как бесполезно было бы объяснять того или иного вполне конкретного человека, именно человека, а не то, что он говорит. Конечно, стихотворение Целана не исключает коммуникации как таковой; его задачей был выход за рамки коммуникации, а не окончательный ее обрыв <…>. Стихотварь говорит, и — к радости эстета! — говорит красиво и иногда нараспев, но главное не в этом. Главное в том, что стихотварь существует, дышит (тоже очень по-мандельштамовски) в тесноте и темноте своего словесного тела — всем своим существом подвергает себя воздействиям окружающего мира».

И далее — о ней как о живой. И следующая главка («Меридиан и притяжение») начинается так: «Путь, которым бредет стихотварь, подчиняется жесткой закономерности ее земного существования». Так-то.

Евгений Ермолин. Вкус свободы. Над страницами романа «Факультет ненужных вещей». — «Континент», № 116 (2003, № 2, апрель — июнь).

Блистательная статья о — полностью согласен с автором — «последнем по времени создания (1975) великом русском романе». Точно замечено: «Он (роман. — П. К.) даже как-то вырос в своей художественной цене». О таинственности этой прозы, о чтении романа не глазами, но сердцем, о его человечности.

Сергей Зенкин. Теория писательства и письмо теории, или Филология после Бурдье. — «Новое литературное обозрение», № 60.

Публикуется в блоке материалов (числом семь) «После Бурдье: политика теории и практика рефлексии», открывающемся текстом Александра Дмитриева о крупном европейском философе, столпе социоанализа: «Недавняя смерть Пьера Бурдье (1930–2002) никого не заставила вспомнить о том, кто это такой и о чем он говорил: грустное событие пришлось именно на то время, когда идеи Бурдье оказались чрезвычайно востребованными, стали предметом всевозможных интерпретаций и манипуляций. В последние годы жизни Бурдье много писал и выступал, и его концепции воспринимались и как „идеология антиглобализма“ (в газетных некрологах), и как сведение любых культурных явлений — литературных стилей, издательской политики и т. п. — к борьбе за власть и признание, и как отрицание самостоятельной ценности литературы и искусства… Бурдье оказался в роли нового идеолога…»

Итак, Зенкин, знакомящий читателя «НЛО» с новым идеологом: «Писатель — это не каждый, кто пишет книги; статус писателя вытекает из оценки, которую общество присваивает автору книг; можно сказать, что писатель = автор + признание (не путать с призванием! — П. К.). <…> Вообще, у писателя, в отличие от внутритекстуального автора, обязательно есть биография. Он не может быть никому не ведомым лицом; если фактов его жизни недостаточно, их приходится выдумывать или заменять фактами репутации его творчества. Такая операция — придумывание авторской биографии (выше процитирована фраза Ахматовой о делании биографии „нашему рыжему“. — П. К.) — типична для современной культуры, после автономизации литературного или художественного поля…»

Катриона Келли. «Маленькие граждане большой страны»: интернационализм, дети и советская пропаганда. Авторизованный перевод с английского Я. Токаревой. — «Новое литературное обозрение», № 60.

Публикация в блоке «Детское чтение советской эпохи: несоветский взгляд».

«Использование мифа о детском мученичестве для формирования советского героического этоса 1930-х важно еще и потому, что оно исподволь придавало пропаганде вид укорененной и национальной традиции: дети-святые со времен Средневековья занимали особое место в русском религиозном сознании. Культ Павлика [Морозова] с 1934 года представлял собой случай советского синкретизма. Когда мальчика прославляли как светского мученика по аналогии и одновременно в противовес культу юного царевича Дмитрия, сына Ивана Грозного, погибшего в 1591 году в результате несчастного случая — или, как считалось тогда, убитого по приказу Бориса Годунова. Немаловажно и то, что убиенный ребенок давал возможность вытеснить из коллективной памяти сына Николая II Алексея, расстрелянного большевиками в 1918 году в городе Екатеринбурге, недалеко от той деревни, где родился Павлик.

Самым поразительным переломом в советской идеологии детства было переключение с бытовавшего в первые пятнадцать лет советской власти восприятия семьи как источника угнетения — к восприятию ее же как основы социальной стабильности, „ячейки социалистического общества“ с середины 1930-х годов и далее».

И — о более поздних временах: «И все же насаждение „чувства советского патриотизма“ и „готовности защищать социалистическую родину“ оставалось в ряду первостепенных задач советской школы. <…> В 1955 году была переиздана книга Чуковского „От двух до пяти“ (она не переиздавалась с 1939 года), и по сравнению с первыми изданиями этот вариант был заметно „советизирован“. В позднейших изданиях „От двух до пяти“, включая напечатанные в 1960-х и 1970-х, сказка — жанр, изначально ценимый Чуковским за то, что он стимулирует детское воображение, — теперь трактовалась как средство трансляции моральных ценностей, с помощью которого „лучше всего приобщать ребенка к основам народной речи“. Если в издании „От двух до пяти“ 1934 года утверждалось, что русский язык довольно беден глаголами, образованными от существительных (с. 44), то издание 1970 года провозглашало, что „наш язык чрезвычайно богат глаголами, произведенными от имен существительных (с. 288, курсив мой. — К. К.)“».