Под мраморным небом - Джон Шорс

были с собой, мы сложили во вьюки, которые поместили за седлами. Я думала только об Исе и Арджуманд, и потому особо не рассматривала город. Мне он показался унылым. Дворцов и мечетей здесь было гораздо меньше, чем в Агре.

На рассвете мы покинули Аллахабад и по разбитой дороге направились на юго-запад. Низам вновь оделся как воин, да и выглядел он как воин. К седлу его были прикреплены ремнями мушкет, лук, колчан, щит, ятаган и два копья. Его туника и тюрбан были светло-коричневого цвета, что позволяло ему сливаться с окружающим пейзажем. Я была одета так же, хотя из оружия у меня был только кинжал. К жеребцам, на которых мы ехали, были привязаны запасные кони, тоже песочной масти. Низам сказал, что в таком путешествии без запасных коней не обойтись. Вряд ли нам удастся одолеть бандитов, если мы вдруг подвергнемся нападению, но оторваться от них мы, возможно, сумеем.

Аллахабад исчез позади нас. За городом простирались огромные рисовые поля. Сотни, если не тысячи лягушек жили на этих полях, и их кваканье заглушало все другие звуки, пока мы двигались на запад на конях, которые шли рысью. Над зелеными рисовыми стеблями высотой по щиколотку порхали бабочки, прыгали кузнечики и кружились комары. Среди аккуратных зеленых рядов крестьяне устанавливали бамбуковые шесты с чучелами соколов, которые, как я слышала, отпугивали ворон и крыс. Я также знала несколько фермеров, которые в этих целях использовали рогатки. Поля зорко охраняли обнаженные по пояс мужчины.

Едва мы отдалились от рисовых полей и Ямуны, что их питала, пейзаж резко изменился. Мы поехали по равнине, где не было ни высоких деревьев, ни журчащих ручьев. До самого горизонта виднелись одни лишь пучки жесткой травы и хилые кустарники. Тропа, довольно широкая, – мы вполне могли ехать по ней рядом, а не друг за другом, – прорезала бесплодную землю словно шрам. Пыль, вылетавшая из-под копыт наших коней, окрашивала нас в коричневый цвет.

Мы ехали быстро, не останавливаясь. Взошло солнце. Было безветренно, только воздух колыхался вокруг нас. В Агре, благодаря близости реки и густым садам, жара в сезон засухи чувствовалась не так остро. Здесь же я изнывала от зноя. Даже в своей легкой тунике, которая отяжелела от пота, беспрерывно струящегося по моему телу. Ощущение было незнакомое, утомляющее. С головы до ног липкая, я самой себе была противна.

От жгучего солнца мое лицо защищал тюрбан, но мне в нем было неудобно: казалось, он очень громоздкий. Я спросила у Низама, можно ли мне снять свой головной убор, но мой друг взял с меня слово, что я не стану обнажать голову. И подобных обещаний я уже дала немало. Например, мне хотелось умыться, но я отказалась от этого, так как воды с собой у нас было столько, чтобы только напоить лошадей и самим напиться.

Значит, вот она какая, солдатская жизнь, думала я. Переходы через пустыни, смерть на чужбине.

В то утро мы встретили мало путников. Миновали торговый караван, а также группу паломников, направлявшихся в Мекку, которым мы пожелали доброго пути, ведь долг каждого мусульманина хотя бы раз в жизни посетить святыню. Паломничество представляет религию как путешествие и объединяет путников, делящих вместе тяготы пути. Многие мусульмане совершают хадж в Мекку, однако люди, стоящие у кормила власти – в том числе, увы, и мой отец, – зачастую не находят времени на столь долгое путешествие.

Когда жара стала невыносимой, мы свернули с дороги, проехали немного на юг и остановились у валунов. Тени здесь не было, но Низам воткнул в землю два своих копья, привязал к ним кусок шелка за два конца и растянул его, придавив другие концы мелкими камнями к валунам. Мы разделись, насколько это позволяли приличия, и расположились на отдых на тонком коврике под шелковым навесом. Правда, Низам по-настоящему не отдыхал. Свой длинный мушкет он держал под рукой и постоянно всматривался в горизонт.

– Всегда так жарко? – спросила я, смазывая маслом его меч так, как он чуть раньше мне показал.

Низам огляделся:

– Нет, моя госпожа. Когда наступает сезон дождей, идут сильные ливни. – Он был обнажен до пояса, и я видела, как при каждом его движении под его кожей бугрятся мускулы. Я также заметила, что брошь, которую я ему подарила, он переделал в медальон. У него на груди висел портрет мамы. – Утонуть можно в этих ливнях, – добавил он.

Я отерла со лба пот и грязь, вспоминая, каким он был в юности, когда прислуживал в гареме. В тот день, когда я впервые увидела его, мама обрабатывала на его ногах раны, оставленные кандалами.

– Как тебе, Низам, служилось у моей мамы?

Он стал чистить ружье, стирая пыль и песок с разобранного замка.

– Поначалу я думал, она такая же, как и все остальные, – ответил он. – Но вскоре понял, что она другая.

– В чем же она была другая?

– Она была добрая. – Движения его рук замедлились. Он перестал чистить ружье, указательным пальцем рассеянно потирая выемку на стволе. – Она хотела, чтобы я был счастлив.

– Тебе ее не хватает?

Он кивнул и вновь собрал мушкет.

– Знаешь, моя госпожа, как мы тебя называли? – неожиданно спросил он.

Придя в замешательство, я перестала смазывать его меч:

– Называли?

– Ты всегда так много вопросов задавала, – с теплотой в голосе произнес Низам. – Даже в детстве. Поэтому слуги прозвали тебя Бельчонком, ведь эти зверушки постоянно о чем-то щебечут между собой.

– Меня причислили к грызунам?

Низам хмыкнул:

– Похоже на то.

– Разве нельзя было назвать меня как-то иначе? Тигры, например, тоже постоянно рычат друг на друга.

– Ты всегда была Бельчонком, моя госпожа. Это прозвище тебе очень подходило.

Я изобразила недовольство, хотя Низам знал, что я притворяюсь. Он улыбался, а я вспоминала свое детство. Да, возможно, я и впрямь вела себя как белка, но ведь я была ребенком, который всегда старался угодить своим родителям. Поэтому мне приходилось проявлять такой же интерес к их миру, какой они проявляли к моему.

– И все же, Низам, ты по ней скучаешь?

– Очень. Хотя я вижу ее в тебе.

– Ее или белку?

– Пожалуй, обеих.

Тяжело вздохнув, я легла на спину. Низам проверил состояние своего лука, дернул тетиву так, будто она была струной ситара. Потом осмотрел меч, проверяя, хорошо ли я смазала клинок.

– Низам, можно задать тебе личный вопрос?

– Можно.

– Ты когда-нибудь любил женщину? –