Скопа Московская - Борис Владимирович Сапожников

— Как переговоры? — удивился Шеин. — Какие ещё переговоры с окаянными? Всех их к ногтю надо, передавить, как тараканов, вот моё тебе слово воеводское.

— Можно и передавить, — кивнул я. — Да только всех не передавишь. Уйдут к себе, и только. Мы же большой кровью это купим. Ляхи, прости уж, Михаил Борисыч, себе такое позволить могут, а мы — нет. У нас в Калуге ещё враг сидит.

— И литовские люди при нём, — напомнил мне Шеин.

— Вот ежели мы тут королевское войско разобьём, — спросил у него я, — куда подадутся те, кто в живых останется? Домой или в Калугу, к царьку?

— А ежели король уйдёт, — спросил в ответ Шеин, — то куда?

Вопрос резонный и ответ на него мне совсем не нравился.

— Надо переговоры начинать, — упрямо гнул своё я. — Видел глаголи, воевода? Это мои люди пытались Жигимонта взять. Не удалось. А колы поставили явно для Ляпунова с Бутурлиным. С их казнью ляшский король решил не торопиться.

— Там им самое место, — отмахнулся Шеин. — Оба перемётчики те ещё. Камыш под ветром, а не люди.

— Других нет сейчас, — мрачно заметил я. — Приходится воевать теми, кто остался. Да и рязанские и бывшие калужского вора дети боярские не пойдут за нами, если не спасём воевод. А вовсе без конницы воевать с ляхами не получится.

— Ты, конечно, воевода теперь поглавней меня будешь, Миша, — с сомнением проговорил Шеин, мне явно не удалось убедить его, — да только слово моё ты слышал. Я против переговоров с ляхами.

— Мог бы обойтись без них, — заверил я его, — обошёлся бы.

Он лишь отмахнулся от моих слов. Скверный у нас разговор вышел. Но выбора у меня и правда не было. Ляпунова с Бутурлиным надо выручать.

[1]Приказные избы (воеводские избы, съезжие избы), в Русском государстве в 16 — начале 18 вв. органы местной государственной власти при городовых воеводах. Находились в центрах уездов. Первоначально руководствовались правовыми обычаями, индивидуальными наказами воеводам, со 2-й половины 17 в. — также законодательными актами и царскими указами. Исполняли поручения воевод, вели делопроизводство; хранили городские печати, различные царские грамоты, копии писцовых книг и переписных книг уезда, росписи собранных налогов, именные списки служилых людей, материалы воеводского судопроизводства, описи казённого городского имущества и прочее; надзирали за деятельностью выборных должностных лиц (таможенного, кабацкого голов и др.) и органов местного самоуправления (земских изб и губных учреждений).

Размещались в деревянных или каменных домах с несколькими палатами — как правило, передней, дьячьей («с подьяческими столами») и воеводской. Иногда делились на «столы», ведавшие отдельными отраслями управления (денежный, разрядный, поместный, сыскной и др.). Состояли из дьяка или подьячего «с приписью» (т. е. имевшего право подписывать документы), которые руководили текущей работой, подьячих, рассыльщиков, городовых приказчиков и иных лиц.

Одновременно с воеводскими приказными избами существовали также дворцовые приказные избы, подчинённые Приказу Большого дворца.

Число приказных изб: около 190 (1-я треть 17 в.), около 300 (конец 17 в.)

* * *

Узнав о гонце, прибывшем в лагерь Сапеги из Смоленска, король первым делом велел повесить наглого московита. Предлагать переговоры, хуже того, перемирие! — это просто немыслимо. Однако кавалеру Новодворскому удалось убедить вспылившего короля не изменить — ни в коем случае, не изменить, а пока отложить окончательное решение.

— Давайте выслушаем, что нам хотят предложить московиты, — увещевал он Сигизмунда. — Повесить его всегда можно.

— Что могут предложить нам эти варвары? — отмахивался король. — Мне нет дела до их жалкого лепета.

— Мы всё равно едем к Сапеге, ваше величество, — напомнил Новодворский. — Так отчего же не выслушать гонца, прежде чем вздёрнуть его?

Сигизмунду очень не хотелось покидать свой осадный лагерь и тащиться к Сапеге. Ведь стан великого канцлера литовского располагался куда ближе к стенам Смоленска. Слишком близко, как понимал по здравом размышлении король. Вот только он желал присутствовать на казни московских воевод, что покушались на него. Дворян уже успели повесить, но воеводы будут умирать долго и мучительно, на кольях, причём на виду у жителей Смоленска. И королю обязательно присутствовать при этой казни. А значит лагеря Сапеги так или иначе не миновать. Тем более что Сигизмунд сам распорядился начать экзекуцию с самого утра, а потому и ночевать придётся в стане великого канцлера литовского.

Гонцу пришлось ждать короля довольно долго. Тот передвигался со всей помпой под защитой полной гусарской хоругви кварцяного войска,[1] которой командовал мгновенно вознесшийся спаситель короля ротмистр Александр Балабан. Теперь уже отблеск его славы падал на дядюшку-гетмана.

Рискнувшим самой жизнью своей посланником московитов был никто иной, как Василий Бутурлин. Он хотел спасти родича и сам вызвался ехать к польскому королю с грамоткой от воевод Шеина со Скопиным. Поупиравшийся смоленский воевода приложил-таки к посланию свою руку и добавил размашистую подпись.

Король отработанным движением эффектно спешился перед стоявшим навытяжку Бутурлиным. Повелительным жестом, над которым он работал с юности, разрешил ему говорить.

— Воевода смоленский Шеин Михаил Борисов сын, — торжественно проговорил Граня, — и князь Скопин-Шуйский Михаил Васильевич тебе, ваше величество король польский и так далее Жигимонт челом бьют. — И он низко поклонился от лица обоих воевод. — И велят передать тебе грамотку от себя и ото всей земли русской, за которую стоят сейчас.

Граня протянул королю перевязанную и запечатанную грамоту. Жигимонт сам её не принял, кивнул Сапеге, и великий канцлер литовский взять её из рук Бутурлина.

— И что же в той грамоте говорится? — Жигимонт был знаком с варварскими московитскими обычаями, когда всё важное передавалось на словах, а бумага это только закрепляла.

— Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский от имени и по поручению Божиею милостию, Великого Господаря Царя и Великого Князя Василия Ивановича, всея Руси Самодержца и многих господарств Господаря и Обладателя, — без запинки выдал краткий титул царя Василия Бутурлин, — предлагает тебе Жигимонту Третьему, Божьей милостью королю Польскому, Великому князю Литовскому, Прусскому, Мазовецкому, Жмудскому, Ливонскому и прочий, — королевский титул Бутурлин отбарабанил также легко, правда упустив одного слово «русский» и Сигизмунд, конечно же, обратил на это внимание, — перемирие сроком на три дня, считая от завтрашнего, а после обмен пленными офицерами. По истечении же означенных трёх дней предлагает князь тебе, ваше величество, начать переговоры о замирении между Русским государством и твоей, ваше величество, державою, Речью Посполитой.

От наглости такого предложения у Сигизмунда перехватило дыхание. Перемирие он ещё мог понять, как и обмен пленниками. В конце концов судьба Якуба Потоцкого оставалась неизвестной, а терять такого магната король не хотел. Тем более что и брат Якуба Ян вполне мог в расстройстве уйти к калужскому царьку, подав дурной пример другим