Океанский патруль. Том 1. Аскольдовцы - Валентин Пикуль

– Ромась, садись за пулемет! – говорит Сережка, уводя катер от разрушительных бурунов.

Затянутая сизым дымком гавань неожиданно открывается за поворотом, плотно заставленная кораблями. Сережка видит на причале сутуловатую фигуру контр-адмирала и направляет катер прямо к нему, вводя «Палешанин» между бортами кораблей.

Рев моторов внезапно стихает, и тогда над гаванью наступает тишина, прерываемая только криками чаек да плеском воды о камни. Быстро ставится трап. Сережка дует в свисток, отдавая команду «смирно», а сам начинает подниматься на причал.

Санитары уже выносят из рубки катера Никольского. Носилки, покачиваясь, плывут вдоль причала. Контр-адмирал движением руки останавливает их и подходит к раненому лейтенанту.

– Поздравляю вас, – говорит он, – с присвоением вам внеочередного звания старшего лейтенанта…

Потом оборачивается к Сережке и, резко поднося ладонь к виску, пристально смотрит на юношу. Притихшая гавань ждет. Кажется, что смолкает даже плеск воды, чайки и те кричат реже. Сережка стоит на мокрых досках причала уверенно и прямо.

– Товарищ Рябинин, за отличные боевые действия и привод катера в базу выношу вам благодарность и представляю вас к ордену Отечественной войны первой степени.

И над причалами, над морем, над заснеженными вершинами сопок разносится звонкий юношеский голос:

– Служу Советскому Союзу!..

Оглушительный прибой набрасывается на берег, чайки с громкими криками взмывают в небо.

На краю земли

И чего только не пережгла в себе за эти годы маленькая фронтовая печурка!.. Дымно горел в ней серебряный ягель; накалялась она докрасна от жарко пылавших снарядных ящиков; после боев и атак тлели в ней окровавленные бинты; даже истоптанные по камням, негодные сапоги и те бросали в печурку, только бы не умер огонь!..

Плохо солдату Семушкину, когда нет в землянке огня. Хоть и весна не за горами, а дыхание мороза еще обжигает через щели бревен, инеем покрывается пропотелый полушубок; захочет напиться Семушкин, а в котелке уже лед.

– Ну и климат, черт его побрал! – И штыком долбит солдат лед, чтобы добраться до воды.

Выйдет из землянки – тихо светят крупные яркие звезды. Ветер с шорохом переносит с места на место сыпучие полярные снега. Где-то далеко-далеко плавно ухнет, набежав волной на берег, штормовой океан. И снова – тишина, настороженная фронтовая тишина, в которой пробивается шум горной реки, посвистывает в тесных ущельях ветер да изредка провоет за сопкой голодный волк.

Вернется Семушкин в землянку, погреет руки над слабым пламенем коптилки и скажет:

– Чтой-то зябко, братцы!.. Или это мне кажется?

– Дровишек бы, – ответит другой.

– Да где их достать, – вздыхает третий, – коли тундра кругом – камень голый, дикий, неласковый!..

Однажды лежал Семушкин со своим приятелем Близоруковым в секрете. Изредка ночное безмолвие тундры раскалывал одинокий выстрел снайпера. Порою немецкий пулемет прорубал в ночи светлую строчку трассы. Это, видно, какой-нибудь егерь отпугивал от себя призраки крадущихся к нему разведчиков. А может, просто замерз и торопил свою смену.

Ветер трепал легкое полотно маскировочных балахонов. Океан шумел все глуше и глуше – шторм утихал. На севере – там, где скалистыми утесами обрывался в волны край земли, кружили в небе огненные клубки ракет – гитлеровцы прощупывали пространство Мотовского залива: нет ли русских катеров?

– А ну, – сказал Близоруков, – кажется, кто-то вон с того обрыва снег обвалил.

Отогнули верха шапок, прислушались.

– Шаги какие-то, вроде сучья хрустят, – прошептал Семушкин. – Может, наш…

– Смотри, смотри! – дулом автомата Близоруков показал куда-то в темноту.

Семушкин всмотрелся и увидел фигуру немецкого офицера, идущего во весь рост прямо на них.

– Да что он, ошалел? Не знает, где свои позиции кончаются?

– Не надо стрелять, – предупредил Близоруков, – возьмем живьем…

Ветер раздувал длинные полы шинели немецкого офицера; он шагал очень быстро, перескакивая через камни, раздвигал хрусткие от мороза кустарники. И когда подошел совсем близко, бойцы поднялись ему навстречу, разом крикнули:

– Хальт, хенде хох!..

Офицер остановился, поднял руки и спокойно сказал по-русски:.

– Пистолет – в правом кармане, нож – за голенищем левого сапога. Можете забрать…

И, не опуская рук, повернулся спиной, покорно позволяя себя обыскивать. Кроме шестизарядного парабеллума и ножа в карманах офицера нашли два бутерброда, завернутых в обрывок егерской газеты «Вахт ам Норден», и документы на имя обер-лейтенанта Отто Рихтера.

– Отведите меня к вашему командиру, – строго приказал пленный.

– А это уж мы без тебя знаем, куда вести, – ответил Семушкин, скручивая руки врага за спиной…

В теплой землянке, обитой внутри листами финского картона, немецкий офицер облегченно вздохнул и сказал конвоирам:

– Ну, ребята, если встретимся после войны, так и быть – позову в гости! Выпьем за то, что вы не застрелили меня сегодня…

Дежурный по штабу полка велел солдатам развязать офицеру руки. Когда бойцы ушли, он прочел документы пленного и спросил:

– Вы, обер-лейтенант, прибыли на север из Голландии полмесяца тому назад… Так?

Пленный взял лежавший на столе нож и стал отвинчивать железную подковку на своем сапоге. Каблук сразу отвалился, из-под него выпала круглая металлическая пластинка и покатилась, звеня и подпрыгивая.

Дежурный офицер поднял ее, взглянул на тисненую надпись и сразу же встал.

– Куда вас доставить? – спросил он.

«Пленный» сунул нож в голенище, вложил в кобуру парабеллум, запихнул в карман свои бутерброды.

– Немедленно позвоните, – сказал он, – в штаб фронта. Для начала – дежурному.

– Есть! В какой форме прикажете доложить о вашем прибытии?

«Пленный» не спеша раскурил сигарету и, улыбнувшись, ответил:

– Доложите так: с той стороны притопала пара сапог.

– И все?

– Все…

Контр-адмирал не помнит, сколько он спал. Сон был тяжелый, как удушье. Все время почему-то снилась карта, пересеченная карандашной чертой курса, который вел прямо на минное поле. Хотелось позвать штурмана, сказать, что курс гибельный, но… тело куда-то плыло, покачивалось, в ушах стоял плеск воды, потом вдруг бешено загрохотали колокола громкого боя…

Игнат Тимофеевич вскочил с постели, механически – по нажитой привычке – стал искать сапоги, чтобы бежать на мостик. Но вместо тяжелых штормовых голенищ нащупал мягкие домашние шлепанцы, и звонили совсем не колокола.

Он встал, накинул шинель, прошел в прихожую:

– Кто?

– Рассыльный, товарищ контр-адмирал… Приказано передать на словах, что катер ждет у восьмого пирса в губе Ваенга.

– Добро, можете идти.

И, закрыв за матросом дверь, Сайманов стал быстро одеваться.

…Было время ночного отлива – берег обнажал черные костлявые камни, полоса прибоя лохматилась ворохами морской капусты. Катер раскачивался где-то далеко внизу, и его мачта вычерчивала круги почти на уровне пирса. Цепляясь за обледенелые сходни, Игнат Тимофеевич спустился на палубу катера, где его ловко подхватил старшина.

– Можно заводить моторы, – разрешил контр-адмирал и сразу прошел под капот.

Взяв кружку, привязанную цепочкой к медному лагуну, он напился тепловатой, пахнущей хлором воды, мельком взглянул на себя в бортовое зеркало. Усталость последних бессонных ночей, проведенных за разработкой оперативных планов, конечно, должна была сказаться. И сказалась: глаза покраснели, кожа на лице стала какой-то серой, щеки ввалились глубже…

– Черт возьми, непорядок! – сказал Сайманов, и катерный рулевой невольно вздрогнул: он стоял за штурвалом, спиной к контр-адмиралу, а на спине у него как раз вылезла вата из дырки.

– Не успел зашить, товарищ контр-адмирал.

– Чего это?

– Да вот… ящики грузили, порвал нечаянно…

Рулевой замолчал. Сайманов, заметив прореху на спине матроса, внушительно заметил:

– Матрос должен сам следить за собой. Жен на флоте нету.

– Так точно, товарищ контр-адмирал!.. Нету!

Слегка улыбнувшись, Игнат Тимофеевич запахнул шинель, присел на дощатый диванчик. В моторном отсеке дробно затарахтел дизель, и стало видно, как под решетчатым настилом завращался гребной вал. По выпуклому окну рубки с прищелкиванием заелозила щетка «дворника», старательно вылизывая стекло от инея и брызг.

Рулевой, заранее кладя руль на борт, чтобы отойти от пирса, облегченно вздохнул:

– Ну, пошли!..

Старшина шагнул к рулевому, лениво ковырнул пальцем в дырке на его спине.

– Эва, – буркнул он, – на вас не напасешься, небось казенное, чего жалеть-то!..

– Старшина, не мешайте рулевому вести катер.

– Есть не мешать!..

Пролив скоро кончился, впереди распахивался простор взбаламученной ветром воды. Катер сильно тряхнуло, кружку сбросило с подноса – она закачалась на цепочке.