Океанский патруль. Том 1. Аскольдовцы - Валентин Пикуль

– Ты знаешь, – говорил духовник, – финны осчастливлены особыми свойствами души и характера. Мы привыкли называть эти свойства одним словом – сиссу, и это слово не простой звук: сиссу – в нашей крови. Только мы – и никто другой! – способны на такое упорство, самопожертвование, долготерпение и выдержку. В сиссу наше спасение, в нем – залог будущего нашей нации. А вот ты, капрал, ты…

Капрал схватил пастора за розовый загривок и вытолкал его за дверь.

Утром пришел сосед – старый сапожник Хархама.

– Ну, Теппо, – сказал он, – натворил ты вчера бед. Лийса лежит в больнице – у нее был выкидыш. Притом ты выбил ей бляхой глаз…

Слабая жалость, перемешанная с ненавистью, тронула сердце капрала, лежавшего на полу среди черепков разбитой посуды. Он допил оставшуюся с вечера водку и подумал:

«Пойду в больницу… все-таки – жена…»

Но сапожник заговорил дальше, и ненависть, подогретая водкой, победила жалость.

– Ах, сука! – сказал он. – Так она с немцем?.. Ах, сука!..

– Обожди, успокойся, – убеждал его Хархама, – ведь не один ты такой. Тут многие бабы жили с немцами.

Вместо больницы капрал пошел в городское управление «Вермахт-интендант ин Финлянд». Немецкий чиновник, хорошо говоривший по-фински, принял капрала в своем кабинете, украшенном портретами Гитлера на фоне Эйфелевой башни и Маннергейма, снятого на правом фланге выстроившихся сироток приюта для бедных.

Выслушав капрала, чиновник умело скрыл улыбку и сказал:

– Я разделяю ваше негодование, но – увы! – сожитие финских женщин с нашими солдатами скреплено договором между вашим министерством обороны и нашим генеральным штабом. Вот, прочтите…

Он подсунул капралу текст договора, и Ориккайнен, сжимая под столом кулаки, прочел первый пункт:

«Германия обязуется выплачивать во время войны алименты детям, рождаемым финскими женщинами вне брака и отцами которых являются лица, принадлежащие к военным силам Германии или сопровождающие эти силы во время их пребывания в Финляндии…»[14]

Капрал отложил договор, встал:

– Ну и кому же я буду обязан за эти алименты?

Чиновник, поглощенный тем, чтобы сдерживать смех, не понял вопроса и ответил, показав на портрет Гитлера:

– Фюрер великодушен, он не оставит вашего ребенка!

Теппо Ориккайнен тяжело шагнул к стене и плюнул на портрет фюрера. Это было так неожиданно, что чиновник даже растерялся. Он опомнился, когда капрал уже спускался по лестнице.

– Задержите его! – крикнул он сверху. – Задержите!

Отбросив скрещенные перед ним штыки часовых, капрал выбежал на улицу.

Вечером, когда он сидел в своей разгромленной комнате, кто-то постучал в дверь. Это был молодой щеголеватый ефрейтор инженерной службы.

– А госпожа Ориккайнен вышла? – спросил он, садясь на табурет.

– Сейчас вернется, – хмуро пообещал капрал, разглядывая немца; у ефрейтора была длинная, вытянутая кверху голова, похожая на большую редьку, и оттопыренные, как у лейтенанта Суттинена, хрящеватые уши.

Теппо Ориккайнен не хотел начинать расправу сразу, но эти уши напомнили ему о «собаке Суттинене», и ударом кулака он сбил гитлеровца с табурета. Тот полетел в угол, загребая на своем пути черепки посуды и обломки мебели.

– Я немецкий солдат! – взвизгнув, сказал он. – Ты… вас… Да вы знаете, что с вами сделают?..

Капрал бил его нещадно и долго. Потом вытащил гитлеровца во двор, проволочив по земле, пробил его длинной головой фанерную дверь общественной уборной.

– Сейчас я тебя, сволочь!.. Ты у меня поглотаешь!..

Ефрейтор стал сопротивляться из последних сил, но капрал оторвал его от пола, просунул головой вперед в круглое отверстие – и животный крик отвращения и ужаса захлебнулся в зловонной жиже… Больше в свой дом капрал не вернулся. Он пропил мундир, рассовав по карманам брюк сорванные с него медали, заложил в кабаке нижнее белье из силлы – древесного полотна – и очнулся уже на голых досках нар военной комендатуры, избитый, опухший от пьянства, в каком-то грязном пиджаке с чужого плеча.

Благоухающий духами жандармский офицер, придя в камеру, сказал ему:

– Вам был предоставлен отпуск до пятнадцатого мая… Так! Но мне думается, что и этих пяти дней пребывания в тылу вам достаточно. Сейчас мы отправим вас под конвоем обратно на передовую.

– Хорошо, – смирился Ориккайнен, – я сегодня же отправлюсь на фронт. Дайте мне только полчаса, чтобы повидать жену, – она лежит в больнице.

Офицер сказал:

– Нет! – и капрал снова повалился на нары.

Подули теплые ветры. На озерах потемнел и потрескался лед. В широких разводьях, образованных разрывами снарядов, уже плескались дикие утки. По ночам в лесных низинах призывно трубили лоси. Трепетные осины первые отряхнули свои жидкие ветви, и только на разлапистых елях еще лежали толстые сырые пласты снега.

Солдаты оставили лыжи, начали собирать прошлогоднюю клюкву, подвешивали на ночь свои котелки к надрезанным стволам берез и по утрам бежали к ним – пить ароматный березовый сок. От нагретой земли поднимался легкий дрожащий пар; пели на все лады птицы, и, выходя из землянок, никто не хотел верить, что идет страшная, кровавая война.

Левашев, пожалуй, больше других не верил в это, и не только потому, что его настроение, умиротворенное пробуждением природы, подогревалось ласковыми письмами Фроси, – Левашев думал так: «Вот стоим здесь третьи сутки. Где-то пролаял автомат „суоми“, и – снова тишина. Мы пьем березовый сок; разведчики говорят, что вчера финны ловили в Хархаярви рыбу. Понятно, приказа выступать нет, в штабе виднее, но все-таки – что же это за война?..»

Он как-то сказал об этом Лейноннен-Матти, и ефрейтор вынул из кармана окурок папиросы.

– Вот подобрал сегодня утром около ручья, где берем воду. Видишь, здесь написано: «Тymies», что значит – рабочий. Самые дешевые финские папиросы, их выдают унтер-офицером. А спрашивается, что здесь нужно было маннергеймовцу ночью?.. Так что, Левашев, запомни: здесь тоже идет война – война тихая, неприметная, но очень серьезная…

Левашев убедился в этом, когда финская «кукушка» выпустила в него две пули подряд: одна вырвала из рук котелок с клюквой, другая обожгла плечо. «Ну и ну! – думал боец, уткнувшись в землю. – Это откуда же он бьет?..»

Наверное, полчаса, не меньше, солдат пролежал на сырой земле, терпеливо высматривая «кукушку». Кругом шумели сосны, лес был окутан прозрачной дымкой, ни одна ветка на дереве не шелохнулась.

Но едва Левашев поднял голову, как по верху каски срикошетила пуля, а вторая, выпущенная следом, пролетев над ним, оторвала каблук у сапога. И опять, пока не заболели глаза, он осматривал местность, и опять спокойно шумели сосны, а какая-то пичужка строила себе гнездо и над самой головой солдата заливалась вовсю… «Откуда же стреляют? Так и до вечера пролежать можно», – озлобясь, думал Левашев и… пролежал до вечера.

Когда же стало темнеть, на одной далекой сосне задвигались ветви. Левашев заранее прицелился, увидел финна, и два выстрела раскололи тишину. «Кукушка» свалилась со своей люльки и, раскачиваясь, повисла на веревке, которой была привязана к дереву.

Быстро темнеющий лес вдруг пронзил дикий вопль:

– Ала-ля-ля-ля!!

На этот вопль отозвались другим:

– Ала-ля-ля!!

Левашев, невольно содрогнувшись, поднялся с земли, и четыре выстрела подряд громыхнули в лесу. Одна пуля задела бедро, но вскользь – солдат не сразу почувствовал боль. Прячась среди деревьев, он побежал к расположению своих позиций, а вслед ему трещали автоматы «суоми».

Около высокого навала гранитных камней какая-то тень метнулась ему наперерез. Левашев перехватил занесенную над ним руку с ножом, как его учил Лейноннен-Матти, рванул из ножен свою финку. Маннергеймовец ударил его коленом в живот, и, ломая кустарники, они оба покатились по земле.

– Ала-ля-ля! – кричал финн, пытаясь освободить руку с ножом…

Уже сидя в своей землянке, Левашев долго пытался вспомнить, как он справился с этим белофинном, и – не мог. В памяти сохранилось только тяжелое дыхание врага, вкус земли на зубах, холодный блеск пуукко и равнодушный шум сосен. И всю ночь солдат беспокойно ворочался, думая о том, что ефрейтор прав: здесь война тихая, неприметная, но очень серьезная.

На следующий день, рано утром, финны подтащили к перешейку между озерами мощный громкоговоритель, и шепелявый старческий голос сказал:

– Красноармейцы!..

Все насторожились. Лейноннен-Матти вяло улыбнулся:

– Сейчас агитировать начнут, а потом из гаубиц шпарить, вот увидите.

– Красноармейцы! – повторил голос. – Поворачивайте штыки в землю и сдавайтесь в плен. Мы вас будем кормить хорошо. Масло, сыр, шоколад – вот чем мы снабжаем пленных, каждый красноармеец получит по стакану вина в день…

Старший лейтенант Керженцев злобно сплюнул:

– Вот сукины дети! Сами «няккилейпя» и «каккару» жрут, а тут – масло, сыр, шоколад. Нашли чем соблазнить нас: стаканом вина в день, ха!.. Ну-ка, ефрейтор, разбей им эту говорильню.