Маска Владигора - Сергей Карпущенко

Но вот и двор. Зарубив еще двух человек, бросился бежать к конюшне, хоть и понимал: «Нельзя в конюшню! Увидят, как я под землю ухожу, догонят или убьют в том проходе и на наших выйдут. Или завалят ход, и тогда уже Владигору незаметно в Ладор не проникнуть!»

Но что, кроме подземного хода, могло спасти Бадягу? За ним бежало не меньше пяти десятков воинов, по нему уже стреляли из луков, самострелов, стрелы свистели над его головой. Острый запах навоза обдал Бадягу, когда вбежал он в просторную конюшню, поделенную на несколько десятков стойл. К радости своей великой, увидел, что рядом с воротами брус деревянный поставлен для запора. Тут же, бросив меч, схватил дружинник этот брус да и наложил на крюки, вбитые в створки. И пока стучали, колотили топорами, мечами, копьями в толстые доски ворот, стремясь разбить их или сорвать с петель, Бадяга уж подбегал к стойлу, где конь каурый отдыхал лежа. Как и прежде, взволнованно прядал ушами конь, ноздрями встревоженно двигал, но Бадяга, быстро крышку приподняв, спустился в подземный ход, не забыв крышку с немалой осторожностью положить на прежнее место, чтобы и малой щели не осталось.

Когда же, сломав ворота, вбежали борейцы в конюшню, и обыскали все стойла, и переворошили сено, и даже кровлю копьями истыкали, то так и не нашли дерзкого пришельца, порубившего едва ли не двадцать их товарищей. Заглянули и в стойло, где лежал каурый жеребец. Все здесь было, как и в других стойлах, — пол ровно устлан сеном, тут и там корытца с водой. Жеребец недовольно подергивал ушами, будучи явно обижен на людей, нарушивших его уединение. Если бы вдруг, по воле богов, этот жеребец сумел заговорить, никогда не сказал бы он этим существам в рогатых шлемах, куда исчез толстый бородатый человек, которого они искали.

7. Тысяча бесполезных самострелов

Хоть и тучен был Бадяга и не привык бегать, несся он, однако, по подземному ходу так быстро, что, наверно, и волк бы не угнался за ним. Кожушок и шапку сбросил, о кинжале и факеле, оставленных на ступеньках лестницы, далее и не вспоминал, бежать приходилось в полной темноте, поэтому, чтобы не разбить себе голову на поворотах, руки вытягивал вперед. А сердце от радости так и стучало. Не верилось ему, что из передряги вышел живым и даже невредимым, если не считать неглубокой раны на руке. Бежал и о себе с уважением немалым думал, представлял, как станет описывать свои подвиги Владигору, Любаве, Путиславе. Жалел, что не будет рядом и баб-разбойниц, — вот уж повизжали бы они от радости, слушая, как их любимый князюшка рубил врагов, точно кочаны капусты.

Вот наконец-то добежал — свет вдалеке увидел, струившийся сверху. Поднялся по ступенькам и — рухнул прямо на руки Владигора, обессиленный, весь в поту, с головы до ног кровью залит. Стали растирать ему виски — снегом растирали, меда крепкого, хмельного в рот влили, и скоро ожил Бадяга. Владигор и Велигор, под руки поддерживая, повели его, расслабленного, как после хворобы долгой, туда, где расположились остальные. Увидел Бадяга, что дружинники, покуда он отсутствовал, времени даром не теряли. Отрыли с десяток землянок, крытых бревнами и дерном, сверху обсыпали снегом, чтобы издалека не видно их было. В одну из таких землянок и провели Бадягу.

Тепло здесь было, — меж валунов горел костерчик. Вокруг Бадяги, укрытого тулупом, расположились братья, Любава, Путислава и Прободей.

— Ну, рассказывай… — потребовал Владигор, желавший поскорей узнать, что делается во дворце.

Не стал повествовать дружинник о привидениях, встретившихся ему в подземном переходе, — сам не верил во всамделишность их. Но, не забывая и малой подробности, поведал обо всем, что случилось с ним на подворье да и во дворце. Не забыл и о кошке рассказать, перекусившей жилу на шее Солодухи.

— Может, рысь была? — недоверчиво взглянул на Бадягу Владигор. — Не видел прежде, чтобы кошки людям шеи грызли.

— Да что ж я, рысь от кошки не отличу? — обиделся Бадяга. — Но сужу я так: не простая это кошка, знала она меня, вот и вступилась…

— Ладно, дальше говори, — повелел князь синегорский.

Тут уж, когда дошло до описаний собственного удальства, Бадяга красных слов не пожалел. Не двадцать, а сорок воинов борейских отправил он туда, откуда людям уж нет возврата, и так подробно, так красочно все описал, поглядывая при этом не на Владигора, а на женщин, что слушатели лишь дивились, не подозревая прежде в дружиннике Бадяге такого мужества, отваги и силы богатырской.

— Короче, — закончил воин, — на сорок человек меньше стало борейцев во дворце, но скажу тебе, княже, что осталось их еще около тысячи, — уйма их, что вшей у нищего!

— И, говоришь, все с самострелами? — голосом глухим спросил Владигор, нахмурясь.

— Все! На крепостных помостах расположились, смотрят меж зубцов, и у каждого — самострел. Скажу тебе еще, что весьма искусны они в стрельбе, навострились в оном деле. Так что, если и проберемся мы на подворье, они со стен нас, как зайцев, перестреляют, а другие, как тараканы, изо всех щелей дворцовых повылезут да и в бой пойдут. И что за люди! На борейцев даже и не похожи. Звероподобные, и лают, точно собаки, — ни слова не понять. Где Крас и Хормут таких набрали? Не иначе как из диких лесов позвали сволочь всякую, чтоб им служили. Ну вот вся моя разведка. Не серчай уж, если не больно-то веселые вести принес тебе.

Владигор молчал. С чего бы это стал он сердиться на Бадягу? Знал он и без того, что, коль уж заняли борейцы дворец ладорский, то постараются его сильнее укрепить, силы нагонят туда немалые. О другом печалился князь Синегорья. Только сейчас понял он смысл слов Белуна, предупреждавшего его когда-то, что не стоит миру новое оружие давать. Вот надумал Владигор за счет самострелов стать сильнее борейцев — тщеславие его и сгубило: на ристалище отправился и ради женщины изобретение свое в руки врагов передал — подарок сделал!

— Сам я во всем виноват! — откровенно вдруг признался Владигор. — Говорили мне: «Не езди в Пустень, не вози туда самострел!» Нет, не послушался, погнался за рукой Кудруны, не ведая, что дурманом чародея, а не любовью был я опоен!

Любава строгим голосом прервала речь брата:

— Но ведь она-то тебя любила, больше жизни своей любила! Неужто ее забудешь?

Ничего не ответил Любаве Владигор, только долго-долго посмотрел в глаза ее, надеясь, что все поймет сестра и его простит. Не было сейчас в его сердце иных чувств, кроме любви к отчизне. Помолчав, сказал:

— На вопрос твой я после дам ответ, когда Ладор снова нашим будет. Сегодня ночью, нет, завтра утром пойдем на приступ через ход подземный!