Маска Владигора - Сергей Карпущенко

«Ой, чур меня, чур! — уже бежал вперед Бадяга, моливший всех богов, чтобы избавили его от встречи еще с каким-нибудь „родичем“. — Ох, виноват, ох, слабину дал сердечную! Вот нечисть и ловит малодушного!»

Бежал так быстро, что под ноги не глядел, а надо было — споткнулся о ступени лестницы, круто вверх ведущей, и с облегчением вздохнул, поняв, что спасся. Факел, разбрасывая искры, догорал, но в нем уже не было нужды. Затоптал Бадяга его ногой, сел на ступеньку, отдышался. Стал размышлять.

«Конечно, — думал, — лучше было бы забыть все страхи, все, что наговорила мне нечисть, но ведь и впрямь может так случиться, что подниму я крышку — и сразу рубанут мечом. Как быть? Нет, не этого бояться надо. Крышку-то я лишь приподниму да осмотрюсь сквозь щелку. Другое нужно сделать…»

И положил Бадяга на ступеньку свой кинжал, с которым, думал, наживет хлопот он больше, чем получит пользы. Против кого бы стал он сражаться с таким оружием шутейным? Против борейцев, вооруженных мечами и копьями, одетых в брони? Положил и, прошептав короткую молитву, в которой просил у Перуна защиты, стал подниматься, не забыв на лестнице оставить и второй, запасной факел, нужный для обратного пути.

И вот уперся он головой в какие-то доски. Стал Бадяга, голову наклонив, загривком своим бычьим и плечами давить на крышку. Даже не ожидал, что она так легко поддастся, испугался — не слишком ли резко открывает? Поддержал руками, заглянул в щель, которая между полом и крышкой образовалась. Так и есть, он очутился под полом конюшни. Сразу почувствовал запах конского навоза, сена, лошадиный храп услышал, но людских голосов не было слышно, чему обрадовался несказанно.

Осторожно приподнял он крышку повыше, не забывая о предупреждении ложных сродственничков своих, которых под землею повстречал. Выбрался наконец и, как Владигор говорил, оказался в стойле, где конь лежал. Видно, сильно удивился конь каурой масти, прядал ушами, ноздрями тревожно шевелил, но Бадяга, сызмальства привыкший к лошадям, тихим словом каурого успокоил. Стряхнул с себя былинки и соломинки и смело к выходу пошел.

Дверь незапертой оказалась, и вот Бадяга уверенной походкой чистого в помыслах человека пошел между хозяйственных построек обширного дворцового подворья в сторону главного здания, где, как он полагал, и должны были находиться главные силы борейцев.

Расположение построек на подворье Бадяга знал хорошо — сколько раз ходил здесь, следил за стражей, расставлял посты. А поэтому шел он и головою в разные стороны, точно пентюх, неизвестно откуда и зачем сюда зашедший, не крутил. Подходя к главному крыльцу, издалека еще услышал звон стали. Сразу определил: мечи звенят. Услышал и брань, какую в бою порой услышать можно, когда противники один другого устрашить хотят, а себя взбодрить. Вышел из-за угла и видит: на большой площадке перед крыльцом сотни полторы борейцев (их узнал по доспехам) упражняются в воинском искусстве. Кто дрался на мечах, кто чучело колол копьем, кто дротики метал, кто с булавами «баловался», с боевыми топорами, кто ножи кидал в цель.

Но не эти воинские забавы поразили Бадягу. В стороне от мечников и копейщиков упражнялись в стрельбе лучники, и у каждого в руках был самострел. Немало видел Бадяга образцов этого оружия в мастерской у Владигора, и вот теперь все они имелись у борейцев.

«Экое наследство Владигор врагам оставил!» — сокрушенно подумал Бадяга, глядя, как ловко обращаются с самострелами враги Ладора.

Стрелков, правда, немного было — всего-то десятка с полтора, но, посмотрев на стены, что опоясывали княжеский дворец, увидел Бадяга, что по помостам деревянным, с внутренней стороны стен каменных, разгуливают борейцы, и у каждого тоже самострел имеется.

Понял Бадяга, что не только напротив княжеского крыльца самострельщики стоят, а всюду вдоль стены. Подумал: «Как же на подворье дружинникам пройти — сразу со стен, как куропаток, перестреляют».

Пока он так стоял, наблюдая за учениями борейцев, об опасности-то и забыл. Приметил его какой-то дружинник из борейцев, товарищам на Бадягу показал, и сразу трое с обнаженными мечами направились к нему.

— Эй, дядя! — еще не подойдя вплотную, крикнул один из них, в шлеме, украшенном торчащими вверх огромными клыками вепря. — Ты что здесь белендрясничаешь?[18] Кто такой? Откуда? Зачем пришел?

— Может, лазутчик? Выведывает что? — с подозрительностью в голосе сказал, сурово сдвигая брови, другой бореец.

Бадяга, скорчив обиженную мину, загундосил:

— Да какой же я лазутчик, витязи! Сквозь хозяйственные ворота сейчас прошел — спросить у стражи можете! — врал Бадяга напропалую, развязывая мешок. — Вот, Худиславу на поварню трех глухарей несу. Примет с радостью, еще попросит. Все для вас, голубчиков борейских, стараюсь, по лесам брожу, бью птицу, дичину всякую!

И, выудив за шею одного из битых глухарей, показал кривоклювую, бородатую головку, что, видно, убедило воинов.

— Ну ладно, иди отсюда, вахлак деревенский, да чтоб больше здесь не шатался, а то отделаем за милую душу! — был великодушен бореец с кабаньими клыками на шлеме. Бадяга, часто кланяясь, попятился и скрылся за углом дворца.

Во дворец вошел он со стороны заднего двора. Этим входом обычно пользовались прислужники, повара, прачки, истопники, все те, кто приносил на кухню снедь, поэтому и не боялся Бадяга, что кто-нибудь заподозрит в нем чужого человека. Шел он по узким переходам смело и даже напевал что-то себе под нос, не забывая, однако, вглядываться пристально во все, что происходило во дворце. Во многих коридорах, в горницах, покоях, гридницах видел он стражников, но никого из тех, кто охранял покой дворца при Владигоре, не узнавал — опираясь на копья, стояли повсюду борейцы в рогатых шлемах, с выражением звериной лютости на лицах. Все, как на подбор, с маленькими глазками, горевшими злым огнем, подбородки скошены, рты широкие, из приоткрытых ртов зубы большие, острые торчат, вытянутые вперед носы с чуткими, трепещущими ноздрями. Иной раз переговаривались они между собою, и голоса их были писклявыми, и ни слова нельзя было понять из этих фраз, будто не люди говорили, а звери, сообщавшиеся друг с другом на языке, только им одним понятном.

Кое-кто останавливал Бадягу, произнося короткий приказ, и Бадяга с миролюбивой улыбкой на лице сразу раскрывал мешок, доставал оттуда глухарей, говорил, что идет на кухню к Худиславу, чтобы им, голубчикам-борейцам, было что поесть на ужин. Воины кивали, не забыв с брезгливыми гримасами на своих крысиных лицах ощупать руками его одежду, и десять раз уж благодарил Бадяга Перуна, надоумившего оставить кинжал в подземном переходе. Если бы нашли у него оружие, то прогулка по дворцу закончилась бы скоро.