Ведущий в погибель - Надежда Попова

– Не беда, – отмахнулся Штайн печально. – После «долбанутого старого чеха» и «полоумного книжника», думаю, любые их эпитеты не будут так уж неожиданны.

– Вот только не вздумайте, если не будет прямой опасности для вашей жизни, прикрываться мои именем, профессор; увы. Наше сотрудничество – тайна, ведь вы должны понимать. Вы должны быть таким, как и прежде, жить, как прежде, вести себя так же; не стоит в будущем, если нападки заденут вас за живое, грозить нашей карой. Знаю, что очень захочется отыграться на обидчиках, получив в покровители Конгрегацию – по себе знаю – но делать этого не следует.

– Не стану, – пообещал старик. – Мне и в голову не пришло бы. Мстительность не приносит добра.

– Хм, ну, стало быть, вы добродетельней, чем я, – пожал плечами Курт. – Не могу сказать, что мне это не на руку… Знаете, профессор, у меня есть пока время; не потрудитесь ли ответить еще на несколько вопросов ради моего просвещения? Как знать, что в будущем еще может пригодиться; у меня при виде вашей лаборатории голова кругом, а назначение большинства предметов попросту ввергает в stupor.

– Опасное состояние, – усмехнулся Штайн понимающе. – Мой долг как лекаря вывести пациента из него; прошу вас, майстер Гессе. Спрашивайте.

Глава 15

До здания ратуши Курт добрался спустя четыре часа. Фон Вегерхоф на предложение пойти с ним для задушевной беседы с членами совета, названными стариком-профессором, снисходительно вздохнул. «Voilà encore[109], – отозвался стриг лениво. – Я бы советовал и тебе там не бывать, однако чужих советов слушаются лишь дураки. По крайней мере, так полагают некоторые из них». «Merci pour cette bonne parole»[110], – буркнул Курт в ответ и удалился под одобрительное «tu fais de progrès»[111].

В предвечерний час ратуша напоминала засыпающий улей – пчелы еще не устроились на ночь, однако сбор меда почти завершился, рабочие пчелки уже еле ползали, пчелы-солдаты следили за прилетающими своими безучастно, за чужаками – вяло и нехотя, и исполинская матка-город надзирала за многочисленными подданными ленивым взором. Заседания закончились, сменившись скорыми разбирательствами между делом, по коридорам уже не бегали, а медлительно прохаживались служители, многие из которых направлялись к выходу – по домам. К счастью, те, кто был нужен, ex officio еще долго обязаны были пребывать здесь; если Курт верно помнил наставления стрига, пройти ему предстояло шесть коридоров и два этажа, повсюду наталкиваясь на взгляды – от удивленных (посетители) до заинтересованных (охрана) и настороженных (служители). Те же напряженные взоры встретили его в одной из комнат, напоминающих большую библиотеку – две пары острых, как иглы, глаз поднялись ему навстречу, и Курт, войдя, закрыл за спиною дверь.

– Ратманы Вильгельм Штюбинг и Иоганн Кламм? – осведомился он, остановясь напротив, и, не услышав возражений, кивнул: – Отлично. Вы оба здесь; это как нельзя более кстати.

– Как вам удалось войти, майстер Гессе? – лениво отозвался сидящий у стола обрюзглый человек в не по погоде теплом камзоле. – Пора разогнать к чертям стражу?

– Вильгельм Штюбинг, надо полагать, – отметил Курт, пройдя в комнату и, не спросив дозволения, уселся на стул подле недовольных членов совета. – Отчего же вы так; они свое дело знают.

– Что вам здесь нужно? – оборвал тот. – Как нам стало известно, ваше дело закончено; если вы пришли сообщить об этом – вы опоздали. О найденном на кладбище теле штрига говорит уже половина города.

– Как это замечательно, верно? Теперь дела пойдут в гору, наладится торговля, пропойцы снова начнут просаживать деньги на ночные увеселения, молодежь перестанет шугаться темноты…

– Мне чудится, – произнес Штюбинг желчно, – или в вашем голосе звучит сарказм?

– Звучит, – кивнул Курт. – И неспроста – полчаса назад я покинул лавку профессора Франека Штайна. Подсказать, о чем и о ком мы с ним беседовали, или вы, господа, догадаетесь сами?

На несколько мгновений в комнате воцарилась тишина; толстяк многозначительно переглянулся с сослужителем, и тот тихо пробормотал нечто, что, даже расслышав, Курт не сумел понять всецело.

– По-немецки, будьте любезны, – потребовал он, и Кламм усмехнулся:

– Вы в Ульме, майстер Гессе. Это означает множество вещей, в том числе и то, что здесь царит не только свой язык, но и свои правила, законы и воззрения.

– В гробу я видел швабские вольности, – отрезал Курт сухо, – когда дело касается событий, находящихся в ведении Конгрегации. То же, господа, что сделали вы – есть ничто иное, как помеха расследованию.

– И что же? – лениво вздохнул толстяк Штюбинг с улыбкой почти приятельской. – Вы наверняка полагали, что мы станем отпираться, убеждая вас в нашей непричастности, майстер Гессе, либо же, сознавшись, будем просить о снисхождении?.. Господь с вами. Отрекаться от совершенного мы не намерены, да и каяться нам не в чем. Ну, сознайтесь же, что вы попросту жалеете затраченных на дорогу в наш город времени и денег, а потому всячески изыскиваете повод задержаться здесь – даже не в надежде, а в бессмысленном стремлении отыскать хоть что-то. Ну, или кого-то. Понимаем также, что ваша слава не позволяет вам уйти с пустыми руками. Вы знаете, мы знаем, все знают, что никакого штрига в городе нет, что, если и был он, то давно покинул наши края. Ведь и вы это знаете не хуже нас. Что же вам еще нужно? Хотите обвиняемого? Бога ради – пройдите в городскую тюрьму, наверняка там найдется еще с пяток никому не известных и не нужных бродяг; отмойте одного, приоденьте – и жгите в свое удовольствие как штрига. Все останутся довольны, и вы поддержите status quo.

– Забавно, – отметил Курт сумрачно. – Это тоже местная специфика – взятки заключенными?

– Юноша, бросьте, – усмехнулся Кламм, и местный протяжный говор, скользящий в каждом произносимом слове, отчего-то сейчас выводил из себя более, чем обыкновенно. – О чем мы вообще говорим? О штриге? Да будь он здесь, половина Ульма…

– Знаю, – оборвал Курт зло. – Половина города была бы съедена, а вторая – остриглась бы; и прочая подобная чушь. Именно ваше превратное представление об этих существах и позволило мне раскрыть все ваши фокусы с ходу. Позвольте вам заметить, что он может сидеть тихо еще не одну неделю, и…

– Ну и что? – передернул плечами ратман. – Что же следует из ваших слов? Что мы должны запретить горожанам выходить из дому ночами, лучше – вечерами тоже, а на всякий случай – и днем? Что владельцы заведений должны прекратить ночную работу? Так? Наводнить улицы стражей? Если я не ошибаюсь, именно нечто подобное вы сотворили в Кельне во время своего последнего расследования?