Пеллико С. Мои темницы. Штильгебауер Э. Пурпур. Ситон-Мерримен Г. В бархатных когтях - Сильвио Пеллико

— Распоряжение вашего высочества будет немедленно исполнено. Клянусь до самой смерти сохранять верность вашему высочеству.

— Верность до гроба, — сказал Альфред. — Благодарю вас, Ласфельд. Ни в горах, ни в этом дворце не найдется никого, кто бы нарушил эту верность. Я встречу их пулями. Мой замок неприступен и может пасть только путем измены.

Альфред ходил по раззолоченному кабинету, как будто он уже одержал полную победу. Здесь он издал приказ, чтобы его дворец заняли жандармы из окрестных местностей, а батальон был мобилизован.

— Они ошибутся, кронбургские лисицы и змеи, — шептал он.

Потом он подошел к окну. Стены этого дворца, сложенные из квадратных плит, взятых из его любимых гор, дадут ему надежную защиту, если только в этих стенах не найдется изменников. Не найдется изменников? Но разве он может быть уверен в них, начиная от Ласфельда и кончая последним конюхом, которому поручено чистить серебряные копыта его старого Рустана?

Да, да! Те, которые сидят в Кронбурге, ненавидят его, они не понимают его, да и не могут понять. Но верный его народ в горах, голубоглазый народ, для которого он был богом? Только по груде их трупов можно будет войти в замок, он уверен в этом!

Они принесут последние ружья из своих хижин, достанут последние топоры со своих дворов, поспешат из своих нор на его защиту и сложат в окопах свои головы за герцога! Он представлялся себе в этот день, в этот решительный час, настоящим героем, в первый раз — военным героем!

И его замок святого Грааля представлялся ему теперь неприступным для злых сил, живущих там, в глубине.

Они придут сюда, и он встретит их, как встречали своих врагов, изменников Нерон и Калигула, Иван Грозный и султаны османского царства. О, он так ждет их прибытия. Они должны узнать, кто царствует над этим золотым царством, кто повелитель этой задохнувшейся равнины.

— Узнают они горного орла!

И он смеялся от какого-то дикого сладострастия.

Он придумает для них такие пытки, каких не сумел еще придумать ни один государь и каких не придумает и после ни один из них. Он бросит их тела диким птицам своих гор, украсит стены замка венком из их окровавленных голов, вырвет еще при жизни их фальшивые языки и прикажет их жарить долго, долго на очаге своего дворца. Да, непременно. Пусть только они придут. Бауманн фон Брандт, этот человек с лицом хищной птицы, которого он ненавидел, вот он-то и придет! Он будет держать его в клетке, как дикого зверя, и будет его пытать, пытать каждый день, пока смерть от руки палача не покажется ему истинной милостью. Так он поступит со всеми теми, которые отважатся посягнуть на величие его личности, на его высокое положение, на него, помазанника Божия, государя, который царствует самодержавно!

— Ха, ха, ха! — громко рассмеялся он.

Он был один. И все-таки пусть они придут, здесь, в неприступном замке, он готов их встретить!

XXXIV

Решающее объединенное совещание министерства, государственного совета и врачей состоялось под председательством князя Филиппа. Бауманн фон Брандт добился того, чего хотел. Старательно собранный им документальный материал, отзыв четырех врачей, выдающихся авторитетов в своей области, наконец показания дворцовых слуг — все это не оставляло никакого сомнения в том, что герцог Альфред болен. Быстрый образ действий сделался теперь необходимостью, и тем не менее князь Филипп еще медлил!

Он не мог и не хотел решиться на страшный шаг, который, как он предвидел и предчувствовал, должен был повлечь за собой неисчислимые беды. Бауманн фон Брандт приезжал к нему несколько раз, и каждый раз получал от него ответ, что он хочет еще некоторое время подумать. Наконец он нехотя уступил.

Ответственные чины короны, несмотря на возражение Бауманна фон Брандта, решили, по желанию князя Филиппа, что официальный манифест о назначении регентства будет обнародован и вступит в силу только тогда, когда Альфред, как царствующий герцог, будет уведомлен с соблюдением всех формальностей обо всем том, что произошло в Кронбурге. По настойчивому приказанию князя Филиппа, должностные лица даже тех мест, которые лежат ближе всего к новому дворцу, не были поставлены в известность о решении нового правительства. Даже в Кронбурге народ не знал, в чем дело, предвидели только нечто небывалое. Сообщения иностранных газет и иностранцев, живущих за пределами герцогства, опровергались под давлением князя Филиппа и его советников самым решительным образом.

В общем, однако, князь Филипп следовал совету старого, испытанного советника короны Бауманна фон Брандта. Как уже назначенный регент, он предоставил ему портфель министра финансов и сделал его министром-президентом.

По предложению Бауманна фон Брандта была созвана особая государственная комиссия, которая должна была передать герцогу Альфреду бумаги от князя-регента и приняться за его лечение, возможно снисходительное, как выразился князь Филипп. Комиссия состояла из министра-президента, из членов государственного совета Штейнгейма и Лехфельда, юстицрата Эринга, старшего лейтенанта графа Вейсенберга, доктора и его помощников.

Благодаря нерешительности князя Филиппа, комиссия запоздала выехать на целый день.

Была беззвездная, дождливая весенняя ночь, когда кронбургский поезд с советниками нового правителя остановился на небольшой станции, лежавшей у Гогенарбурга.

Выйдя первым из вагона, Бауманн фон Брандт невольно вспомнил о том знаменательном дне, когда много лет тому назад он также выходил здесь из вагона, чтобы известить восемнадцатилетнего герцога о смерти его отца и о вступлении его на престол. Несколько лет прошло после этого и каких лет!

Словно сияющее солнце, появился на небе этой страны этот юноша, а теперь, по его предложению, он должен погрузиться в вечный мрак!

Ни слова не сказал министр-президент. Его жестокие черты, казалось, были высечены из камня, были неподвижны, не выдавали ни одной его мысли. Никто не мог бы дать себе отчет в том, что испытал Бауманн фон Брандт в этот страшный час последних счетов с тем, кто некогда одним росчерком пера сбросил его со ступеней трона. Испытывал ли он удовлетворение или печаль, месть или горе, радость или страдание?

Заранее приготовленные для членов комиссии экипажи быстро ехали в Гогенарбург под высокими деревьями, поникшими от дождя.

Ничто не шевелилось в эту темную, как смоль, ночь. Ветер затих. Тяжело обвисли мокрые ветви высоких вязов, обрамляющих дорогу, и как бы плакали тысячами слезинок. Нигде ни одного огонька. Жуткая тишина лежала над уединенной долиной, которую этот несчастный, но обожаемый герцог любил больше всех других в своем герцогстве. Деревеньки, расположенные у подножия Гогенарбурга, видимо, спали, и их верные жители и не подозревали, что предстояло их герцогу.

Бауманн фон Брандт довольно кивнул головой. Так будет лучше всего, если он в эту же ночь быстро и без шума совершит свое неслыханное дело.

Мрачная решимость виднелась на тонком лице придворного врача, авторитет которого служил последней инстанцией в вопросе о смертном приговоре над герцогом, и которому теперь приходилось нести ответственность за все то, что может произойти.

Медленно продвигались экипажи по улицам деревни. Никого не было видно в окнах. Казалось, маленькая деревенька находилась в волшебном сне. Иногда то тут, то там лаяли собаки, вскрикивал проснувшийся петух.

На маленькой колокольне деревенской церкви стали бить часы, и бой их дрожа расплывался во мраке ночи.

Было три часа утра. В Кронбурге рассказывали, что это самое удобное время для переговоров с герцогом.

Из волн тумана, который словно траурной пеленой окутывал в эту ночь вершины могучих гор, проглянули очертания огромного замка св. Грааля и старинной крепости Гогенарбурга. Какая-то дрожь благоговения охватила Бауманна фон Брандта при этом величавом зрелище.

Там вверху жил некто, стоявший выше всех смертных! Он и теперь еще стоит выше всех людей! А он! Как волк, как лисица, крадется он в эту темную ночь, чтобы его…

Все было темно в замке и в Гогенарбурге. Неужели в конце концов его неправильно осведомили о привычках Альфреда?.. Неужели он, как и все другие люди, спит в этот час в своей раззолоченной кровати и не предчувствует ничего?.. Не похож ли он на Макбета, который убил сон?

Ни одного огонька ни в замке, ни в Гогенарбурге! Члены комиссии вопросительно глядели друг на друга. Бауманн фон Брандт быстро отдал приказ сейчас же ехать по широкой извилистой дороге к замку.

С трудом потащились лошади, уже сделавшие большой путь, по великолепной дороге, ведшей наверх.

Посланцы князя Филиппа молча сидели в экипажах.

Наконец поднялись на вершину скалы. Экипажи остановились.