День начинается - Алексей Тимофеевич Черкасов

и, как всегда после неудач, люди начали громко высказывать свое неудовольствие. Одни видели причину всех бед в Катерине, некоторые – в плохо разработанных маршрутах, третьи защищали непреклонность Катерины и надеялись найти оруденение промышленного значения.

Григорий, объезжая на соловом иноходце объекты работ, встретился в тот день с Пантелеем.

Пантелей Фомич уехал на тяжело навьюченном рыжем мерине в тайгу, к Разлюлюевке. Туда же вчера переехала вся его бригада с геологом Павлой-цыганкой.

Остановив мерина, Пантелей снял картуз, вытер мокрый лоб платком, пошарил пальцами в русой бородке и смял лицо в широкой улыбке.

– Здравия желаю, племяш!

– Добрый день.

– Все нюхаешь? Щупаешь?

– Нюхаю и щупаю.

Пантелей нахмурил лоб и спрятал улыбку:

– Так, так. Закрываешь нашу статью?

– Думаю.

– А какую же заместо нас откроешь?

– Приреченскую.

– А-а. Слыхал. А силенки-то хватит али позаимствуешь у кого другого? – Глаза Пантелея заискрились недобрыми огоньками, руки мяли в ладонях повод.

– Ну, ты, дядя, эту песенку оставь.

– Так, так. Знамо дело. Только есть пословица: хозяйство вести – не галифе трясти. Копейка – прыгунья. Пристрой ее в деле не тем концом – убыток. Да ведь тебя не учить? – И, ехидно скаля белые зубы, объяснил: – А бывает и так, Гришуха: разгонят лошадей, удержу нет – мчатся! Дух перехватывает, а остановиться не могут. А тут ложок… Хвать! И разнесло телегу в прах. Хе-хе-хе-хс!

У Григория покраснели скулы, но он улыбнулся и сдержанно ответил:

– Что же, бывает, дядя, бывает! Но я думаю: приреченская телега выдержит. А вот талгатская – трещит. Или вы плохо умеете ездить? Гоните сломя голову, а толку нет.

Пантелей качнулся в седле, натянул повод и, ухмыляясь, осторожно заметил:

– Жадный ты, как я вижу, Гришуха! Ох какой жадный! Тебе бы всю жизнь поднять вверх дном. И Приречье, и Барени, и Саяны!.. А сила где? Надо, брат, мерить не своим аршином, а общим, мирским, – сказал он и поставил перед своим носом указательный палец как высочайшую точку своей мысли.

– Ну, ну, дядя! Говорить-то ты умеешь, – хмуро промолвил Григорий. – А вот в поисках твоей ловкости не вижу. Что же это, по мирскому аршину?

– Эк как! – Пантелей почесал в затылке. – Месторождение найдем. Гриша, найдем! Вот еду на Разлюлюевку. Ну, до свиданьица! – И, поддав ногой мерину под живот, проехал мимо.

Григорий даже вспотел от разговора с дядей и долго еще ворчал себе под нос, пока не подъехал к третьей буровой вышке, возле которой чернела на фоне неба заматерелая, старая сосна.

Третья буровая возвышалась на высокой треноге. Бурение велось вращательным способом на большую глубину. Буровые трубы прошли несколько беднорудных горизонтов, но оруденения промышленного значения не было обнаружено.

Григорий прошел к ветхому стану. Рабочие обедали. В холщовых, ситцевых, просоленных потом рубахах сидели они группами и поодиночке у черных котелков.

– Здорово, работяги!

– А-а? Григорий Митрофаныч! Здравия вам! Проходите, садитесь с нами за компанию!

– Спасибо, не голоден, – сказал Григорий, присаживаясь на лагушку с водой, обвел глазами всех, спросил: – Ну, чем порадуете? Какой метр? Что нового?

Все сразу заговорили, перебивая друг друга:

– А чем радовать? Нечем!

– То и дело: нечем.

– Вхолостую гоним.

– Тут прямо надо говорить: прорыв? Да! По чьей вине ухлопали пятьсот тысяч али больше?

– Куда там пятьсот! Миллион.

– Што же это такое? А?

Григорий, покашливая, взглядывал то на того, то на другого.

– А что делать? – спросил он.

– Дак вы же, слыхать, говорили, – напомнил кто-то со стороны. – Закрыть дело – и конец!

– Разговорами дела не решают, – ответил Григорий. – Меньше говорить, меньше судить и рядить, а работать! Никто не позволит нам вогнать в землю миллион и умыть руки! Не позволят! Стыдно даже подумать!

– Да вить мы што? – робко пояснил буровой мастер Харитонов-старший, чернобородый, кряжистый. – Начали вот двести двадцать седьмой метр, а все пусто.

– Порода тугая. Гранит.

– Ноне вроде ни заработку, ни почету, – пожаловался молодой рабочий, не взглянув на Григория.

– Ничего, друзья. Надо еще поработать!

– А вот поясните, Григорий Митрофанович, ежели на фронте дивизия проиграет сражение по вине начальства, што бывает начальству? – спросил кто-то из темного угла стана.

Щуря глаза, Григорий посмотрел в тот угол и не успел ответить, как прогремел молодой голос Харитонова-младшего:

– Гонят такое начальство, вот што бывает! – И, хлопнув ладонью о ладонь, пояснил: – Давно пора и у нас провести такую чистку. Нелидова жмет – ни отдыху, ни передыху! А толк где? Мне и так намедни дочурка сказала: «А што, грит, тато, если вы землю насквозь пробурите? Тогда куда, грит, выйдут трубы: в Америку или в Африку?»

– Ха-ха-ха-ха!..

– А и верно, братцы, кабы землю пробурить!..

И, перебивая друг друга, заговорили, что нечего сидеть, а надо бурить и бурить, что под лежачий камень вода не течет. Григорий сидел у костра, широко расставив ноги, сцепив руки между коленями, напряженно думая. А может быть, Катерина все-таки права? Или промышленных запасов руды в отрогах Талгата нет? Но что делать? Свернуть поиски? Взвалить всю ответственность за провал работ на Катерину, Новоселова и других геологов? Но и они не виноваты! Такова судьба геологов: не всегда им сопутствует удача. Кажется, вот только что вчера держал нитку в руках, а сегодня ее нет. И попробуй найди клубок, от которого эта нитка оторвалась!

4

Возвращаясь с объектов в село Покровское, Григорий все еще думал об этом. Ветерок, набухая ароматами дубравных цветов, пряным запахом свежескошенной травы, вянувшей в валках, шелестящий, терпкий, мчался в лесостепи за Покровское. На пригорках в окружении зеленых бархатных листочков краснела густая осыпь клубники. Нежный, щекочущий аромат ягод, благоухающего соснового леса, березок, черемух успокоил Григория, и он, опустив поводья, ехал шагом.

Вдруг он услышал приглушенный стон. Григорий остановил иноходца, прислушался. Стон повторялся через короткие промежутки времени. Кто бы это мог быть? Григорий торопливо спешился. Оставив иноходца у березы, пошел к стонущему.

Вдруг совсем радом, за кустарником, у бугорка, раздалось протяжное «О-ох!».

Зрелище предстало непонятное: на низко срезанном березовом пне сидела Дарья, пышная, ширококостная, в розовой юбке со множеством крупных складок и в белой кофте. Подперев ладонями жирный подбородок, она напряженно смотрела на осину. На суку молодой осины висела змея, привязанная голубой лентой за хвост. Дарья издавала тяжкие вздохи и, взирая на змею, громко причитала:

– …Я заклинаю тебя, змея-разлучница, на вечернем небе немеркнущем, о-ох!.. Да пусть твоя любовь иссохнет на веки вечные, и сохнуть тебе до той поры, пока не пробудятся в сердце его помыслы обо мне, – старательно наговаривала Дарья. – Пусть мой наговор летит через леса темные, о-ох!.. Горы высокие, реки холодные…