«За други своя…». Хрестоматия православного воина. Книга о воинской нравственности - Е. Ю. Голубева

суворовских воинов (см. выше) и сжигание, как мусор, останков наполеоновского воинства, о котором плакали, как о бесполезной жертве только те, кому оно несло гибель и порабощение. Такова разница между успением подвизающихся за отечество и погибелью тех, кто служит собственной или чужой гордыне.

К исходу 1812 года, когда леса и дороги засорены были тысячами замерзлых трупов неприятельских, Москва уже стряхивала пепел с седых кудрей своих, и селения по разоренной (так называли в то время Смоленскую дорогу) дороге начинали люднеть и оправляться. Мужики можайские оправили свои деревенские бани, свои черные беструбные печи, сходили в приходскую церковь, стали печь блины, поминая и родителей, и усопшую братию, зажили, как будто француз и не ходил под Москву!

Но армия французская еще лежала все там же, на Бородинском поле, все также без погребения! По Смоленской и польским дорогам целые войска скелетов тянулись на запад. Правительство озаботилось освободить поля русские от трупов. И вот в одну длинную морозную ночь небо над застывшим полем Бородинским окатилось красным заревом. Жители выползли из своих соломенных нор и отправились на поле Бородинское, где уже работали крестьяне окольных волостей.

Длинные ряды костров трещали на берегах Стонца, Огника и Колочи. Люди с почерневшими от копоти лицами, в грязных лохмотьях, с огромными крючьями, валили без разбора тела убиенных на эти огромные костры. И горели эти тела, и густые облака тучного беловатого дыма носились над полем Бородинским.

На тех кострах горели кости уроженцев счастливых стран, кости потомков древних французских рыцарей, старинных князей, новых графов и генералов новой империи французской, потомков древних феодалов, сильных баронов германских, кости гренадер, егерей и мушкетеров французских и железных людей наполеоновых[245]. И горели, прогорали и разрушались кости вооруженных орд двадцати народов нашествия! Горели кости людей, которых возврата на родину, в благовонные рощи Италии, на цветущие долины Андалузии, так нетерпеливо ожидали отцы и матери в великолепных замках и невесты у брачного алтаря! Вековечные титулы, отличия, порода, знатность – все горело! И ужели не было существа, которое бы уронило слезу любви на эти кости врагов и соплеменников?

Но вот, под заревом пожара небывалого, при блеске костров, являются два лица на поле Бородинском. То была женщина, стройная, величавая, то был отшельник, облаченный в схиму. У нее блестит на груди крест, на нем везде видны символы смерти – изображения черепа и костей Адамовых. Между костров огненных, по берегам молчащего Огника идут они, молчаливые, ночью, под бурею. Она с запасом своих слез; он с фиалом святой воды и кропильницею. И плачет и молится жена, и молится и окропляет водою жизни смиренный отшельник. И вот чьи слезы, чьи благословения, под ризою черной осенней ночи, под бурею, раздувающею костры, напутствуют в дальний, безвестный путь тех потомков древних рыцарей, тех великанов нашего времени, которые по действию исполинской воли чародея пришли со своими войсками, со своими колоннами, чтоб положить кости на русской земле и предать те кости русскому огню, и отдать пепел тех костей на рассеяние ветрам подмосковным. И тот отшельник, схимник соседнего монастыря, и та женщина, вдова генерала Тучкова[246], среди исполнителей обязанности общественной были единственными представителями любви…

И горели кости князей и герцогов, и остатки эскадронов, и обломки оружия с зари вечерней до утренней, и солнце застало поле Бородинское поседевшим от пепла костей человеческих. А чиновники местной полиции, сверяя донесения сельских старост и писарей, выводили итог: «1812-го года, декабря 3-го, всех человеческих и конских трупов на Бородинском поле сожжено: девяносто три тысячи девятьсот девяносто девять».

(Мы были дети 1812 года, с. 128–130)

И. И. Лажечников

Походные записки русского офицера

Все сословия России – крестьяне и мещане, духовенство, дворяне – внесли свою лепту в победу в Отечественной войне 1812 года – победу прежде всего духовную. Памятником подвига их духа пусть будут краткие заметки писателя, очевидца и участника тех событий Ивана Ивановича Лажечникова.

Жестоко обманула французов надежда обрести в русских варваров, привыкших склонять выю под чужое ярмо!

Кровавое зарево обтекало древнюю столицу России; огромные палаты и бедные хижины превращались в развалины; храмы Божии предавались поруганию и толпы иноплеменных бродяг без сострадания, без чести и веры праздновали на пепелищах уничтожение всех добродетелей. Вдруг, среди торжественных восклицаний порока, среди вопля старцев, жен и детей, раздаются громкие, утешительные голоса. «Это голоса свободы!» – говорят угнетенные и стекаются на зов ее.

В Огородниках стоит храм, посвященный имени св. Харитона. Туда собираются они, вооруженные булавами, серпами, ножами и вилами; находят с каждым днем новых товарищей по несчастью; составляют меж собой особенное общество; строят себе шалаши вокруг церкви и клянутся защищать ее от нападения безверных до последнего дыхания. Каждый день приходят они в эту церковь воссылать молитвы к престолу Бога об изгнании врага из Отечества, о ниспослании победы русским воинам, здравия и славы законному государю.

Несколько раз покушаются неприятели уничтожить священнослужение и превратить храм Божий в конюшню; но при первом покушении их герои-нищие вооруженными сотнями стекаются вокруг церкви, ударяют в набат и заставляют самих мнимых победителей удивляться их мужеству и решительности. Некоторые из французских смельчаков пытаются с покрытой головой присутствовать при отправлении богослужения; но поднятые вверх вилы и грозные голоса свободы принуждают гордых пришлецов смириться перед законами слабых и нищих.

Церковь, охраняемая столь мужественными защитниками, доныне уцелела и свидетельствует каждому, что верность царям, вере и коренным добродетелям есть твердейший оплот против неравного могущества и бедствий, на землю посылаемых.

* * *

Священник Рождественского монастыря, известный примерной жизнью своей, не устрашился жестокости иноплеменных. Верный своему государю и правилам совести, во всех молитвах своих возносил он к престолу Бога имя Помазанника Его. Бонапарт, узнав об этом, послал ему грозный приказ исключить это имя из церковных молитв и впредь упоминать в них Наполеона, императора Франции и прочих земель. «Я присягал одному царю русскому», – с твердостью сказал пастырь посланным и продолжал с большим рвением молиться о здравии законного государя. Ему угрожали виселицей на Рождественском бульваре. «Донесите Наполеону, – отвечал он исполнителям приказов его, – донесите ему, что под рукой палача буду еще молиться об Александре. Не страшна смерть тому, кто умирает за царя и веру».

К чести доносителей должно сказать, что они нашли этот ответ геройским, достойным и оставили непоколебимого священника исполнять свой долг.

* * *

Известный духом истинного благородства и твердости смоленский дворянин Энгельгардт (Павел Иванович Энгельгардт. – сост.) не ужаснулся нашествия неприятелей. Соболезнуя о бедствиях родины