Москва, Токио, Лондон - Двадцать лет германской внешней политики - Герберт Дирксен

Я также внес определенный вклад в создание книги, которая должна была состоять из четырех эссе ведущих специалистов по политическим и военным вопросам Японии, но эта книга также погибла под бомбами, а когда была заново напечатана - вновь разбомблена. Другое эссе, которое я написал, не смогло выйти в свет, поскольку Геббельс остановил публикацию почти всей ненацистской литературы из-за якобы нехватки бумаги. Habent Sua Fata Libelli!

В последние месяцы 1944 года нам пришлось столкнуться с неизбежной бедой. До этого времени Силезия была тихой гаванью в сравнении с другими районами Германии. Ее пощадили воздушные налеты союзников, затронувшие Бреслау, и еще более страшные бомбардировки заводов в Верхней Силезии. Провинция превратилась в убежище от воздушных налетов для всей Германии. Многочисленные сокровища были переправлены сюда из Берлина. Огромный зал в развалинах старого замка был забит 232 огромными ящиками с драгоценными манускриптами и книгами из Берлинской государственной библиотеки. Библиотека Восточно-Европейского института при университете Бреслау с 50 тысячами томов, была укрыта в моем доме и находилась под надзором нескольких библиотекарей. Беженцы из западных районов Германии, спасавшиеся от бомбежек, забили деревни и дома, принадлежавшие моему имению.

После падения Варшавы и вторжения русских в Восточную Пруссию угроза русского "парового катка" реально замаячила на горизонте, хотя мы по-прежнему надеялись, что враг может быть остановлен с помощью укреплений, построенных вдоль границы. Реальные масштабы необходимых предупредительных мер не обсуждались - это было бы заклеймено как пораженчество и каралось казнью. Мне, однако, удалось, получить аккредитив на значительную сумму из Deutsche Bank. Я всегда носил его с собой, и он спас меня, когда мне пришлось покинуть свой дом. Более того, я распорядился, чтобы мои акции и деловые обязательства вывезли вместе с другими депозитами этого банка в его филиал в Эрфурте, городе, расположенном в центре Германии и, конечно, находившимся вне досягаемости русских. После чего мы стали ждать, что приготовил для нас Новый, 1945, год.

Русское вторжение

Ждать нам пришлось недолго. Поскольку уже в первых числах января мы узнали, что грандиозное русское наступление стало неизбежным. Сталин пригрозил по радио, что прорвет германский фронт и вторгнется в Германию для того, чтобы нанести ей смертельный удар. В Берлине, где я читал лекции, 9 января даже в высших партийных кругах, как мне сообщили, царила сильная тревога. Я уже собрался возвращаться домой, когда 12 января в армейском бюллетене появилось сообщение о начале наступления и первых важных успехах врага. Спустя несколько дней, 18 января, появились первые беженцы с восточной границы Верхней Силезии, которой в первую очередь угрожал русский удар с Барановского плацдарма. Это была хорошо организованная колонна, с лошадиными упряжками, тащившими фуры с багажом, тракторами, рабочими. Все они пришли из имения моего старого друга фон Рейнерсдорфа, с которым я несколько месяцев назад обсуждал опасность русского прорыва. Их было тридцать или сорок человек. На следующий день явилась жена генерала с детьми и родственниками - друзья моей племянницы. Им пришлось бросить дом в Ольсе, в 30 километрах к юго-востоку от Бреслау, когда на сборы у них оставалось час времени. Так что русское наступление оказалось чрезвычайно стремительным. Затем прибыл сам Рейнерсдорф со своей семьей и слугами десять человек и шесть лошадей.

С этого момента мне пришлось пребывать в бедственном положении управляющего переполненного отеля. Отъезды и прибытия чередовались друг с другом. Требовались комнаты и еще раз комнаты. Огромный дом, казалось, расширился сверх всяких ожиданий. Среди наших гостей нашлись помощники. Продуктов у нас было очень немного. Мои слуги работали с замечательной преданностью. Конюшня и комнаты на ферме были также переполнены. Беженцы были на высоте: никаких слез, никаких жалоб. Власти организовали некое подобие эвакуации из более опасных районов в менее опасные. Население округа Гухрау было перемещено в наш округ Голдберг. Жители одной деревни из этого округа должны были быть размещены в Гродицберге, а это увеличило население моего дома еще на двадцать человек. Обслуживали, правда, они себя сами.

Мы готовили на сорок персон в двух комнатах. Примерно такое же количество слуг располагалось в кухне, а огромное количество беженцев - в имении. Среди моих гостей преобладали люди старшего возраста. На большую часть из этих трех недель у меня нашли убежище три пожилых леди в возрасте 90, 88 и 73 лет.

Линия Одера, похоже, оказалась не столь уж непреодолимой преградой для русских. Они форсировали реку в 150 километрах северо-западнее Бреслау, рядом со Стейнау, что в 60 километрах к северо-востоку от Гродицберга. Им удалось также пересечь ее близ Брига, в 30 километрах юго-восточнее Бреслау, то есть в 130 километрах от моего дома. Несколько дней на левом берегу Одера шли упорные бои. Ежедневно мы с тревогой ожидали прибытия подкреплений. Однако управляющий, которому приходилось почти ежедневно ездить на машине в столицу нашей провинции, всякий раз возвращался с неутешительными новостями: никаких передвижений наших войск на восток не наблюдается.

Ландрат, которому я звонил почти ежедневно, сообщал мне о слухах, согласно которым в моем доме должно быть расквартировано германское высшее командование. Но ничего из этого не вышло. Моим самым надежным источником информации, похоже, был заместитель президента полиции. Он просто излучал уверенность и оптимизм. По его словам, Гродицберг был самым безопасным местом на востоке, настоящим санаторием, навсегда застрахованный от русского нападения со стороны Стейнау. Битва-де на левом берегу Одера развивается благоприятно для нас. А что до новой эвакуации округов, все более близких к Гродицбергу, так это-де особенно хорошее предзнаменование, поскольку ее можно счесть за подготовительные меры по расквартированию здесь германских войск. Постепенно до меня стало доходить, что шеф полиции следует строгим указаниям, согласно которым он должен распространять ложный оптимизм. Спустя несколько месяцев я узнал, что этот метод практиковался повсюду. Любой, кто не доверял этой лжи и пускался в "трек" по своей собственной инициативе, подлежал аресту и расстрелу.

"Трек" - это зловещее слово из бурского языка, означавшее массовое переселение на фургонах, запряженных волами, распространилось с быстротой молнии, и его можно было услышать во всех беседах, оно стало частью немецкого языка. Паковать ли вещи и грузить машины немногим личным багажом и едой, запрягать ли лошадей, заводить ли трактора - вопросы, ставшие вопросами жизни и смерти. Решить, пускаться ли в "трек" в одиночку, рассчитывая только на себя, или вместе с крестьянами, также было трудной проблемой. В некоторых округах приказ оставаться или уходить отдавался лично крейсляйтером и в основном тогда, когда было уже слишком поздно. В других округах отдельные крестьяне вольны были поступать по собственному разумению. В моем округе никаких приказов или директив не давалось - оставаться или уходить. Однако у меня было конфисковано восемнадцать лошадей для целей, до сих пор мне неизвестных, и я не мог воспользоваться ими. Кроме того, было очевидно, что грузовики нагружены сверх всякой меры и что вес груза превышал их возможности. Крестьяне постоянно просили меня позволить им воспользоваться моими повозками, поскольку у них не было достаточно лошадей.

Что эти "треки" были наказанием господним, стало ясно очень скоро. До нас дошли слухи, что другие "треки", которых мы ожидали с востока, были вынуждены остановиться на несколько дней из-за того, что дороги оказались забиты беженцами. Жестокий холод усиливал нужду и лишения. Еды было мало, старики и дети умирали. Когда жесткая партийная дисциплина ослабла, мы заметили, как восточный "трек" повернул навстречу русским.

Что оставалось делать мне? Из своего опыта Первой мировой войны я знал, что присутствие владельца было гарантией сохранности его собственности. Поскольку я немного говорил по-русски и привык иметь дело с русскими, у меня был шанс выдержать первый опасный удар врага, пока не будет установлен нормальный оккупационный режим, и германские власти вновь не приступят к выполнению своих обязанностей под контролем оккупационных держав.

Еще одна причина перевесила чашу весов в пользу того, чтобы остаться. Выяснилось, что кузина моей жены, фрау фон Охеймб, смертельно больна. Невозможно было транспортировать ее в госпиталь и позволить попасть в руки русских. В моем доме за ней могла ухаживать бывшая сиделка моей жены, которая нашла убежище в Гродицберге. К счастью, мой друг, герр Кронмейер, прибыл в тот момент, когда я мучился этими сомнениями. Он решительно посоветовал мне оставаться, и я решил так и поступить, оставив все же лазейку открытой, чтобы можно было в последний момент уехать на грузовиках Стрекорусса вместе со слугами.