Добрые люди - Артуро Перес-Реверте

– Помните, – говорит Бертанваль, протягивая дуэлянтам шпаги, – вы не имеете права пользоваться левой рукой, чтобы отстранять или задерживать шпагу противника.

Все происходящее так сильно угнетает дона Эрмохенеса, что ему хочется убежать в лес и вытошнить весь кофе, который он выпил на завтрак, – завтракать ему пришлось в одиночестве, поскольку адмирал заявил, что на всякий случай предпочитает драться натощак. Библиотекарь с недоумением спрашивает себя, как удается его приятелю не терять в столь сложных обстоятельствах свой безмятежный покой и принять из рук распорядителя шпагу твердой рукой, в то время как рука самого дона Эрмохенеса, окажись тот на месте адмирала, тряслась бы как осиновый лист.

– По моему сигналу вы обязаны в тот же миг прекратить поединок.

В то время как Бертанваль перечисляет последние условия, оговоренные для проведения битвы, Коэтлегон, лица которого не покидает презрительное выражение, пробует гибкость шпаги и убеждается в том, что та в хорошем состоянии и безукоризненно прямая, затем делает пару движений в воздухе, что выглядит несколько театрально. Звук разрубающего воздух лезвия напоминает свист хлыста. Адмирал неподвижно стоит в трех шагах от Коэтлегона, держа в правой руке шпагу, чье острие касается влажной травы. Задумчивый и отрешенный, словно душа его находится где-то очень далеко отсюда. Коэтлегон наконец перестает ходить туда-сюда, опускает руку со шпагой и впервые смотрит в лицо противника. Словно почувствовав на себе его взгляд, дон Педро тоже медленно поднимает голову, и его водянистые голубые глаза, которые будто бы сливаются с утренним туманом, пристально смотрят на шпагу противника, затем устремляют взгляд выше, пока не сталкиваются с его глазами.

– По местам, – приказывает Бертанваль, отступая на пять шагов.

Как распорядитель дуэли, он держит в руке длинную трость, чтобы вовремя прервать поединок в том случае, если один из соперников допустит ошибку или будет ранен. Заслышав его голос, дон Эрмохенес, хирург и секунданты отходят подальше от дуэлянтов, которые в этот миг поднимают шпаги. Библиотекарь замечает, что Коэтлегон первый, приветствуя адмирала по правилам этикета, подносит гарду к лицу; однако адмирал ограничивается тем, что лишь приподнимает свое оружие повыше, прижав локоть к груди.

– За дело, господа, – приказывает Бертанваль.

Сердце дона Эрмохенеса так сильно колотится, что он слышит его удары; будто бы ему самому, а не адмиралу, думает он, пришлось оказаться в центре луга с клинком в руке. У библиотекаря прямо-таки душа уходит в пятки, когда он видит, как Коэтлегон облизывает губы, сгибает ноги в коленях, ставит левую руку на бедро и принимает эффектную позу фехтовальщика, напоминающую рисунок на гравюре. Адмирал поднимает свободную руку, сгибает ее под прямым углом и чуть расслабляет предплечье, клинок его шпаги сейчас находится чуть выше обычного, а острие – на уровне лица, словно он хладнокровно целится сопернику в лоб. Можно подумать, что ничем иным в жизни он и не занимался. Зачарованный, несмотря на охвативший его ужас, чувствуя в отдалении свирепый оскал аббата Брингаса, дон Эрмохенес замечает, что Коэтлегон не сводит глаз со шпаги противника, в то время как адмирал, ни на что вокруг не обращая внимания, пристально смотрит ему в глаза, словно реальная опасность заключена именно в них, а не в каком-то глупом куске железа, полностью подчиненном воле этого взгляда. Так они стоят несколько секунд, которые для библиотекаря тянутся нестерпимо долго, неподвижно изучая друг друга. Их шпаги застыли в нескольких дюймах одна от другой. Коэтлегон не выдерживает первый и чуть приближается, одновременно наклоняя тело вперед, словно проверяя реакцию противника. Но вот клинки наконец сближаются, и звон металла, серебристый и тонкий, плывет в сыром утреннем воздухе.

Полное отсутствие мыслей, освобождение от всего, что не является концентрацией тела, удивительное внутреннее спокойствие. Странная отрешенность от происходящего. Вот что испытывает адмирал, сжимая рукоять шпаги и наблюдая за действиями противника, за связью человеческого взгляда с движениями клинка, которая обнаруживает себя секундой позже. Связь между глазами Коэтлегона, на сей раз уже не презрительными, а сосредоточенными и тревожными, и острием шпаги, которую дон Педро чувствует в трех или четырех пядях от своего тела. Ранения, смерть, жизнь. Сейчас, когда вражеское орудие переходит в наступление, совершая обманные маневры и норовя преодолеть защиту, которую, не размышляя, выставляет адмирал, движимый исключительно инстинктом выживания, он чувствует угрозу гораздо ближе, он физически улавливает вероятность контакта клинка со своей плотью, которая отзывается едва уловимым холодком где-то в паху. Обманчивым и коварным.

Он отступает на несколько шагов, не опуская оружия, и вновь принимает защитную стойку. Острия клинков опять соприкасаются, примериваясь друг к другу с неторопливой осмотрительностью. Трава все еще слишком скользкая, внезапно осознает адмирал, но мысль мгновенно улетучивается с той же скоростью, с какой зародилась, остается утешать себя тем, что в мыслях противника происходит то же самое. И вновь – пустота в голове, внимание, прикованное к глазам человека напротив. В них он снова читает, не меняя оборонительной стойки, что скоро, очень скоро его соперник перейдет в решительную атаку. Два тщательнейшим образом рассчитанных шага вперед, обмен уколами, который заканчивается парированием в четвертый сектор, глубокий и решительный бросок, жаждущий вовсе не первой крови, а гораздо большего – пронзить адмиралу грудь насквозь, от чего тот сумел уберечься, отскочив вправо за пределы условного поля, нанеся низкий ответный укол, не отличающийся изяществом и довольно-таки нескладный, царапнувший правое колено Коэтлегона и заставивший его отпрыгнуть назад, закусив губы от ярости.

– Прошу вас, господа, – слышится голос Бертанваля, доносящийся словно за тысячу миль от этого места.

Дон Педро поднимает руку, требуя краткой передышки, и его противник останавливается.

– Сожалею, мсье, – говорит адмирал. – Это произошло случайно.

Тот нетерпеливо кивает, оба снова принимают стойку. Досада Коэтлегона выражается в быстрой атаке, заставившей адмирала вновь отступить для защиты. Противник упорствует, следует быстрый перезвон клинков, из-за которого дон Педро теряет из виду вражескую шпагу, у него случается приступ отвратительного головокружения, перерастающий в панику. В конце концов адмирал вслепую наносит два защитных удара, делает резкий полуоборот, чтобы увернуться от встречного укола, чуть не поскальзывается, вновь защищается. Как раз вовремя, чтобы успеть парировать новую вражескую атаку. Он начинает уставать, и рука, которая сжимает рукоять шпаги, тяжелеет, будто бы наливаясь свинцом. Однако покрасневшее лицо Коэтлегона, на щеках которого брызги росы кажутся капельками пота – а может быть, наоборот, – придает ему новые силы. В этих решительных атаках противник истратил большую часть своих ресурсов. А вернейшее правило фехтования, не изменившееся за последние шестьдесят лет, которое адмирал усвоил от своих старых учителей, состоит в том, чтобы загнать противника, чтобы тот, от усталости или излишней прыти, совершил какую-нибудь ошибку.

И все же ошибку совершает он сам. Отступив назад, чтобы укрепить свои позиции, он неожиданно поскальзывается на траве. Его секундное замешательство позволяет сопернику атаковать, шпага не достигает груди адмирала всего на дюйм, но, когда тот парирует, клинок царапает ему рубашку на уровне плеча, и он чувствует яростный ожог вражеского острия. Адмирал отступает на два шага, его плечо горит от боли, он машет рукой, чтобы немного ее размять. Секунданты и распорядитель дуэли делают еще одно замечание, и адмирал торопливо возвращается на исходную позицию.

– Стоп! Рана, господа! Остановитесь и позвольте мне ее осмотреть.

Адмирал смотрит на него так, будто удивлен, что кроме них на лугу есть кто-то еще; ему приходится сделать усилие, чтобы вспомнить: они с Коэтлегоном не одни. Рядом с Бертанвалем и хирургом он замечает вытаращенные от ужаса глаза дона Эрмохенеса, который заламывает руки, белый как полотно, слышит взволнованные голоса других секундантов, Лакло и того второго господина, а также видит восторженную, безумную улыбку Брингаса. Касаясь здоровой рукой поврежденного плеча, дон Педро замечает, что рубашка промокла от крови. Ее не так много, она перемешалась с влагой и потом. И все-таки это – первая кровь. Достаточно, чтобы дуэль завершилась.

– Я готов продолжить, – слышит он свой голос, будто издалека, глядя в лицо противника.

Самодовольная улыбка сползает с физиономии Коэтлегона.

– Ваше право, – говорит он, принимая стойку.

Острия сближаются, касаясь друг друга почти с нежностью. Замерев в оборонительной позиции, адмирал экономит силы, старясь прийти в себя. По плечу текут капли крови, иногда целый ручеек сбегает по коже и впитывается в ткань рубашки, расплывается под мышкой. Кровопотеря, вопреки ожиданиям, приносит ощущение глубокого покоя и необычайную ясность ума. Впрочем, последняя может сослужить плохую службу, быстро соображает адмирал: ложная уверенность в собственной безопасности может привести к тому, что сталь на полпяди войдет ему в легкие. Он понимает, что доверять ей нельзя, все время надо быть начеку, пристально глядя в глаза противника. «Так или иначе, – думает он, наступая, касаясь клинком клинка и вновь отступая на шаг, – слишком я стар для этого».