Меняла - Виктор Исьемини

А в Большом доме тем временем наемники, должно быть, прочесывали помещения, расположенные поблизости от главного зала и убивали всех, кого находили. Не знаю, почему я так решил, просто это было бы логично – ведь завтра все убийства припишут эльфу, а свидетели в таком деле нежелательны… Я заметил, как в дверном проеме, у которого несли караул солдаты, показался какой-то человек. Увидев вместо городской стражи чужаков, он охнул и кинулся обратно. Судя по тому, как он замешкался, я предположил, что ему кто-то мешал сзади – должно быть несколько слуг, счастливо избежав мечей заговорщиков, попытались улизнуть из дома Совета, выбравшись к выходу какими-то окольными путями. Но и здесь оказались враги. Стоявшие на страже солдаты кинулись внутрь – ловить беглецов. Я толкнул Эрствина – на слова не было времени – и припустил к опустевшему входу. Учитывая мою скорость, я должен был торопиться. Эрствин, конечно, легко обогнал меня и первым достиг приоткрытых дверей. Он осторожно заглянул внутрь и тут же отпрянул. Истолковав его поспешность, как признак близкой опасности, а осторожно занял позицию по другую сторону дверного проема. Вскоре послышались шаги и на пороге возник солдат. Он, наклонив голову, вытирал с лезвия меча кровь и не заметил нас с парнишкой. Я к тому времени успел прислонить свой костыль к стене и вытащить нож. Когда солдат сделал шаг наружу, я ухватил его за воротник и, рывком сдернув с крыльца в свою сторону, всадил ему острие под челюсть. Не пытаясь вытащить свое оружие, я предоставил мертвому телу спокойно сползать по стене, подхватив чужой клинок (не тот меч!), а на пороге показались еще двое солдат. Один из них, наверное, пострадал в стычке и шел с трудом, обхватив рукой за шею своего товарища. Пара боком протиснулась в дверь, тот, что не был ранен, первым поднял голову и встретился взглядом с Эрствином. Мой приятель действовал не раздумывая – я услышал тихий сдавленный крик и передо мной из спины наемника выросло алое от крови лезвие. Я схватил раненого за шиворот и дернул его в свою сторону, разворачивая лицом к себе. Передо мной мелькнуло белое – то ли от страха, то ли от потери крови – лицо, широко распахнутые глаза и перекошенный, словно в беззвучном вопле, рот… Удар в висок рукоятью оружия – и этот рухнул рядом с убитыми товарищами.

– Эрствин, не спи, помогай, – негромко прикрикнул я.

– Ч-что?..

Я поглядел на мальчика – тот был словно в прострации. Бледный, как мел, он глядел себе под ноги – на распростертое тело. Тут я догадался, в чем дело. Он, должно быть, только что впервые в жизни проткнул мечом человека. Я как-то не подумал об этом. Я знал, что Эрствин умеет владеть мечом – это благородное искусство и сын барона Леверкойского, разумеется, ему обучен. Как-то раз Эрствин похвалился мне, хотя и довольно невнятно, что дрался в злополучной битве, когда их с отцом вышибли из замка и что он кого-то зарубил. Теперь я понял, что то была мальчишеская похвальба, а первый противник, сраженный добрым сэром Эрствином – вот он, истекает кровью на крыльце.

Когда я снова пришел в себя, была ночь. Во всяком случае, сквозь прорехи в крыше и стенах словно струился мрак. Сарай, изнутри залитый багровым светом и наполненный душным чадом, напоминал о Гангмаровом Проклятии, где как раз и место таким грешным душам, как моя…Но я все еще был жив – и по-прежнему находился в той же самой развалюхе и в том же самом беспомощном положении, зато вокруг меня произошли большие перемены. Тесное помещение превратилось в самую настоящую кузницу, уставленную и заваленную инструментами и всевозможными необходимыми для кузнечного ремесла приспособлениями. Угли пылали в небольшой переносной печи, бросая зловещие кровавые отсветы на поросшие лохматым мхом стены, время от времени кузнец, плечистый мужчина, блестящий потным обнаженным торсом, ударял молотком по длинному пруту, лежащему на наковальне. Каждый удар молотка отдавался болью в висках… Кроме кузнеца с молотком в сарае суетились двое подмастерьев, оба – здоровенные парни в прожженных черных фартуках. Один клещами поворачивал на наковальне рубиново светящуюся заготовку, другой меланхолично качал мехи… Этим троим было тесновато в небольшом сарае.

Тот, что скучал у мехов, заметил, что я пошевелился.

– Эй, мастер, а колдун-то и в самом деле живой, – несколько удивленно протянул он, глядя на меня. В его глазах я не заметил ничего, что можно было бы счесть жалостью, состраданием или даже просто любопытством. Только равнодушие.

– Конечно, живой, а то какой бы с него прок, – сердито буркнул старший кузнец, потом прикрикнул на парня с клещами, – не зевай!

Второй подмастерье передвинул заготовку, мастер снова принялся не спеша обрабатывать ее молотком. Это продолжалось довольно долго. Мне не оставалось ничего другого, кроме как следить за неторопливой работой кузнецов. Я смог разлепить и левый глаз, но меня это не радовало. Вообще-то мне хотелось лишь одного – чтобы все скорее закончилось, чтобы прекратилась моя никчемная жизнь, так бестолково прошедшая, так глупо и болезненно заканчивающаяся…

Наконец кузнец закончил обрабатывать железный прут, которому было предназначено вскоре превратиться в заколдованный меч. По его знаку парень с клещами подхватил заготовку и сунул в жар. Затем другой подмастерье заработал мехами немного живее, а первый бросил клещи и вышел из сарая. “Слава Гилфингу, кажется, скоро…” – подумал я. И в самом деле, вскоре подмастерье вернулся. Следом за ним в сарай вошли Бибнон и давешний рыцарь, сэр Ригент. Я удивился – несмотря на серьезную рану, полученную накануне, Бибнон шел самостоятельно. Впрочем, бледен он был по-прежнему. Сил на злорадную ухмылку у меня уже не было, да и кляп мешал – но зацепил я его все же хорошо… Дворянин поморщился и помахав рукой перед носом – словно разгонял копоть – отступил в угол. Бибнон вытащил откуда-то из складок плаща маленькую чудовищно замусоленную книжечку, раскрыл ее и принялся читать вслух. Я ни слова не понял, так что и до сих пор не знаю – то ли это были настоящие магические формулы, то ли шарлатанская тарабарщина. Вполне вероятно, что Бибнон разыгрывал спектакль с заколдованным мечом и вообще – как-то слишком уж нарочитой была вся мрачность ритуала… Даже ночи дождались… Впрочем, на всех остальных действия Бибнона произвели должное впечатление. Рыцарь кивал с важным видом, но я заметил, что он поглаживает ладанку на груди и шевелит губами – молитву, должно быть, читает. Кузнецы отступили в сторонку и, украдкой осеняя себя кругами, с подозрением уставились на толстяка. Тот отвлекся от чтения и зыркнул в их сторону: