Пресс-центр - Юлиан Семенов

Фрэнк По ответил не сразу, лицо его напряглось.

- Умный человек, видимо, отделался бы шуткой, а я еще молодой, поэтому я готов согласиться с вами - да, страна действительно переживает тяжкое время...

Шеф отдела Дик Лоббс прослушал запись разговора с Фрэнком По, сделанную Перифуа- младшим в машине, поднял глаза на своего заместителя и погрозил ему пальцем...

- Ну, ладно, пусть я "старый дурень", хорошо, но то, что моя Патрисия - грымза, этого я вам не прощу...

Он подвинул Перифуа чашку с крепким китайским чаем и, помолчав, заметил:

- Я думаю, этот самый По втянется, парень думающий... Пусть считает себя идеологом... Потом пройдет крещение на деле; если выдержит, будет толк, у него глаза умные, и еще я вижу в нем пристальность... Истинным разведчиком, которого можно двигать в верхние этажи Лэнгли, может быть тот, кто сумел отринуть друга во имя нашего дела... Надеюсь, после вашего напутствия он бесстрашно обзаведется друзьями среди тех, кто нас так интересует... Спасибо, Нелсон, я счастлив, что работаю с вами, старому дурню есть чему поучиться у молодого змея...

В Западной Европе По начал действовать под крышей репортера мало кому известной газеты "Стар"; она была куплена на корню ЦРУ, издавалась в Миннесоте, черт туда доедет, а право на аккредитацию дает в любом пресс-центре.

Фрэнк поселился в Париже, сняв маленькую мансарду на рю Лемуан, там, где жил молодой Хемингуэй; сортир был в холодном длинном коридоре, старинный; сидеть приходилось орлом, на корточках, а он не умел этого, поэтому все время болели икры; зимой снизу, из толчка, нещадно дуло, очень боялся подхватить радикулит, тем более это семейная болезнь, отец с ужасом ждал осени, его, беднягу, всегда скрючивало в конце октября и отпускало в середине марта, когда с океана тянуло уже теплом.

Руководитель Фрэнка По в парижской резидентуре, оглядев его костюм, хмыкнул.

- И в этом наряде вы намерены пойти в американскую библиотеку Роберта? Вас вывезут на тачке. У вас из ушей прет американская традиционность, так не годится...

- Я экипировался здесь, - возразил Фрэнк, - в Париже, по их моде...

- А что такое здешняя мода? Знаете?

- Не очень. Буду признателен, если объясните.

- Когда текстильный босс затоваривается и стоит на грани краха, он отстегивает несколько десятков тысяч директору журнала мод, платит сотню тысяч продюсеру Бельмондо и импрессарио группы АББА, чтобы те поручили костюмерам сшить для любимцев Европы расклешенные брюки и широченные юбки, стадо попрет за звездами, ах, ах, парижские законодатели, в журнале мод появится новый фасон, и, таким образом, излишки затоваренного материала сбыты. А если, наоборот, плохо с баранами и нет шерсти или бастуют ткачи, или неурожай хлопка, тогда этот же текстильный дядя заряжает того же директора журнала мод, платит за рекламу на телевидении звездам журналистики, снова сует в лапу продюсерам Софи Лорен, Ланкастера и Алена Делона, те снимаются в узеньких брючках, обтягивающих платьицах - новая мода внедрена, а в подоплеке, фрэнк, зелененькие старого деда, который пауком сидит в своем текстильном офисе и стрижет купоны с доверчивых обитателей планеты Земля... Поезжайте, милый, на Монмартр, в дешевые лавки, где торгуют арабы и евреи, чистый интернационал, у них и оденьтесь, тогда вас примут на набережной у Роберта, он же воевал в бригаде Линкольна, у него внучка Хемингуэя выступает с призывом устроить революцию, у них галстук - символ буржуазного разложения, а вы... Только не вздумайте отправиться на Блошиный рынок, там сейчас дерут втридорога, там теперь жены миллионеров одеваются... Мода, так ее и растак... И в посольство больше не приходите, здешние флики умеют ставить слежку... В случае чего я вас разыщу сам, а так окунайтесь в море приключений, центр обозначил вашу программу как вольную...

...Фрэнк По навсегда запомнил день, когда Роберт предложил ему - после того, как он аккуратно вернул книги, которые брал уже три месяца кряду - остаться на вечер, придут любопытные люди, если вас интересует философия времени, сказал он, будет занятно послушать, только не пишите в вашу газету, это не для последней полосы, а для души.

В маленькую комнатку Роберта набилось множество народа; Фрэнк узнал режиссера Рауваля из Барселоны, профессора Жовиса, тот вел курс основ социализма в Страсбурге; особенно много было молодых американцев, которые обучались в Сорбонне, и немцев, приехавших из Свободного университета в Западном Берлине.

Гости скинулись, Роберт попросил уборщицу Хосефу сходить в магазин, она принесла десять бутылок дешевого красного вина, сыр и четыре длиннющих батона; гости расселись на старенькой тахте, подоконниках, на полу; выступал Фриц Тузенберг, магистр из Аахена; впрочем, это не было выступлением в обычном смысле слова, здесь собрались единомышленники, те, что не соглашались, рассчитывали найти свою правду в этом мире, теряющем самое себя в шальной, никому не нужной суете,

- Поскольку античность не знала археологии, - говорил Тузенберг, - так же, как и летосчисления, а течение жизни измерялось лишь чередованием Олимпиад, то там не существовало ясного представления о длительности, то есть о надежности бытия. И, поскольку не было раздумий о будущем, отсутствовала и такая категория, как память.

- А Цезарь? - раздраженно возразил профессор Жовис. Как-никак он реформировал календарь, то есть зафиксировал фактор времени, истории, память...

Тузенберг покачал головой.

- Календарь Цезаря - свидетельство совершенно иного порядка, он ведь собирался основать династию, восстал против традиций республики и за это был умерщвлен... Рим, видимо, интуитивно страшился времени, не хотел думать о нем, тяготел к индийской культуре, к таинству нирваны, которая отрицает самое понятие минут, дней, лет... В этом главное отличие античности от нашей, европейской культуры; там отторжение часа, попытка жить вне времени; у нас же каждая минута наполнена значением, в этом смысл Европы.

- В таком случае, - заметил директор библиотеки Роберт, ощущение времени более приложимо к Штатам; формула "время деньги" обрела себя именно у нас.

- Эта формула мистифицирует "время", - возразил Тузенберг. - Историю нельзя оценить, она вне понятия денег, товара и веса...

В памяти поколений останутся ваши Джефферсон, Вашингтон и Линкольн с их постулатами американской демократии, но никак не прагматическая идентификация времени с деньгами... Часы на соборах европейских городов бьют каждые четверть часа, связывая прошлое с будущим. Механические часы были изобретены у нас в Европе, когда состоялось могучее государство саксонских императоров. Власти потребно следить за временем, в нем реализуется величие, в нем фиксируется бессмертие, то есть память человеческая... На пути к демократизации Европы случилось еще одно внешне незаметное событие: стиль барокко - легкость и раскованность - дал Европе карманные часы, первый символ пробуждения самосознания индивида... Именно тогда, в пору барокко, Европа и начала уважительно относиться к времени. Именно тогда мы впервые начали ощущать быстротечность нашей жизни, именно тогда родилась исповедь как новое качество европейской литературы, тревожная необходимость очистить себя. А затем свершилось чудо и был создан первый в истории человечества музей, это ведь символично, ибо являет собой неосознанный возврат Европы к философии Древнего Египта, где в отличие от античности, сжигавшей память на кострах - если человек умер, он должен исчезнуть, - память мумифицировалась, мы можем и по сей день видеть лица фараонов. А ведь имена многих правителей Афин или Рима просто-напросто исчезли из памяти человечества... Таким образом, карманные часы и музеи означали рождение новой эпохи европейской истории, которую определяла философия заботы... Почему так? Отвечаю: если античность воздвигала памятники фаллосу, то есть мгновению, которое не связано ни с прошлым, ни с будущим, одно лишь наслаждение, беспамятство, забвение окружающего, то европейская культура, понявшая смысл времени и строившая дворцы, где хранилась память былого, вызвала из небытия Рафаэля, чтобы тот создал человечеству Сикстинскую мадонну. Отныне мать, прижимающая к себе дитя, стала символом заботы о будущем рода человеческого. С этой поры Европа вернулась к истокам, к философии Древнего Египта с его устремлением в грядущее. Эта динамика развития мира была в свое время прервана Римом и Элладой, где не существовало плана даже на день вперед, где государство держалось насилием, ограблением соседних стран, заигрыванием с плебсом в дни побед и жесточайшим террором, когда держава балансировала на грани войны и мира... Тенденция ответственности присуща ныне в Европе в первую очередь социализму, который, как никакое другое учение, во главу угла ставит вопрос устойчивости хозяйственных отношений между индивидами, странами и континентами...