Жизнь русского обывателя. Часть 1. Изба и хоромы - Леонид Васильевич Беловинский

гостей (умение рисовать входило в набор светских добродетелей, и детей, разумеется, при наличии возможностей учили рисовать) мы можем увидеть в большом количестве на картинах и акварелях появившегося в 30-х гг. интерьерного жанра, но иконы изгонялись в личные комнаты: в кабинет хозяина, в спальню хозяйки; в старинных покоях могли быть даже небольшие образные, с множеством родовых икон. Но и в приватных комнатах нередко дело ограничивалось одной-двумя иконами, в основном семейными, а то и своеобразной имитацией икон. Так, в 30-х гг. широко распространилась большая трехчастная гравюра с «Сикстинской мадонны» Рафаэля; ее можно увидеть и в Ясной Поляне у Л. Н. Толстого, и на картине П. Федотова «Завтрак аристократа». Афанасий Фет вспоминал масляную копию Мадонны Рафаэля, сидящей в кресле с Младенцем на руке, Иоанном Крестителем по одну сторону и св. Иосифом по другую. «Мать растолковала мне, что это произведение величайшего живописца Рафаэля и научила меня молиться на этот образ» (109, с. 43).

Равным образом украшениями богатых парадных интерьеров была скульптура, как мраморные подлинники и хорошие копии у богатейших владельцев, так и бронзовая и фарфоровая миниатюра; ближе к концу ХIХ в. в интерьерах появилось и художественное чугунное каслинское литье, начавшее быстро заменять очень дорогую и пришедшую в упадок бронзу. А в домах средней руки во второй четверти ХIХ в. появилась заменявшая дорогой севрский, саксонский или, на худой конец, гарднеровский фарфор гипсовая скульптура, белая, под фарфор, тонированная под бронзу, или раскрашенная. В эту эпоху бидермайера прежние античные, пасторальные и любовные, с сильным оттенком эротики группы, пастухи и пастушки стали заменяться «патриотическими» (в жизнь вступала «официальная народность») фигурками «русских типов», а в гипсе стали изображаться и национальные типы Российской Империи. В библиотеках довольно характерным украшением были гипсовые бюсты мыслителей и поэтов, начиная от Аристотеля, Платона или Овидия.

Мелкая скульптурная пластика была составной частью интерьеров и личных покоев. Здесь в 40-х гг. стали появляться первые даггеротипы, затем дополнившиеся великим множеством фотографий членов семьи, родственников, знакомых. Бытовал даже особый размер фотографий, наклеивавшихся на паспарту, так и называвшийся – кабинетный. Даггеротипы и фотографии развешивались по стенам и рядами стояли на специальных полочках письменных столов.

Парадные интерьеры у богатейших и культурных хозяев обтягивались штофом и другими обивочными тканями в тон с обивкой мебели, потолки расписывались, в простенках ставились огромные зеркала с подзеркальниками, на которых расставлялись безделушки. Отопительные печи выходили в комнаты кафельными зеркалами, а топки находились во вспомогательных помещениях, чтобы истопник не мешал господам и не пачкал в комнатах. В 40-х гг. в употребление стали входить бумажные обои, которые нередко расписывались вручную акварелью, либо типографский орнамент дополнялся росписью. Помимо скульптуры и ювелирно исполненных бронзовых золоченых канделябров, жирандолей, бра, елизаветинских, екатерининских, павловских, александровских, николаевских люстр парадные интерьеры украшались каминными часами в бронзовых или золоченых деревянных футлярах, нередко стоявших на специальных тумбах под стеклянными колпаками. На высоких окнах с медными золочеными приборами висели пышные ламбрекены. Наборные паркеты иногда соответствовали своим орнаментом росписи потолков. Роспись могла быть и гризайль, зрительно повышавшая потолки, и мелкая полихромная «помпеянская». Е. П. Янькова вспоминала: «Батюшка отделал свой дом по-тогдашнему очень хорошо: в одной гостиной мебель была белая с золотом, обита голубым штофом, а в другой – вся золоченая, обита шпалерным пестрым ковром, на манер гобеленовых изделий, цветы букетами и птицы – это было очень хорошо. Везде были люстры с хрусталями и столы с мраморными накладками» (9, с. 73). Ну, недаром же у батюшки было своих 4 тыс. душ, да у матушки 1 тыс. душ приданных: было кому оплачивать все это.

Впрочем, на интерьерных картинах крепостного художника В. Сороки, запечатлевшего комнаты его господ Милюковых, в кабинете мы видим голые, стесанные вгладь бревенчатые стены и дощатые потолок и пол, и даже в гостиной и диванной стены такие же бревенчатые, только пол имеет некую претензию на паркетный набор.

Попробуем проникнуть теперь в личные, семейные покои.

Осматривая особняки конца XVIII – первой половины ХIХ вв., мы можем заметить любопытную особенность. По переднему фасаду идут высокие окна, которые в небольшом количестве переходят на боковые фасады. Но затем на том же уровне они сменяются окнами пониже, над которыми расположены совсем маленькие окна под самым карнизом, а иногда даже врезанные в карниз. Эти два яруса окон переходят и на дворовый фасад.

Высокие окна освещают парадные комнаты. Окна пониже, но в главном этаже (в бельэтаже) принадлежат личным апартаментам хозяина и хозяйки дома. Маленькие окошки под карнизом освещают тесные, с низенькими потолками антресольные комнаты – вспомогательный полуэтаж. Его мог заменять вспомогательный полуэтаж иного типа – мезонин, жилая надстройка над домом. Функциональное назначение и антресольных комнат, и мезонина одно и то же.

В личных, а нередко и в парадных комнатах, особенно в старинных особняках, могла находиться парадная спальня, в которой, разумеется, никто не спал. Такая спальня могла использоваться даже как гостиная: в одной части располагалась роскошная кровать под балдахином, в другой размещались в креслах гости. Но в ХIХ в. парадные спальни повывелись. Зато непременной принадлежностью большого дома была малая столовая, для семейных обедов, за которыми, однако, всегда присутствовало несколько близких знакомых и друзей, так что за стол все равно садилось человек 12–15.

Здесь же, в личных покоях, был кабинет хозяина, служивший не столько для занятий (помещики далеко не все предавались умственным занятиям), сколько в качестве приемной для близких друзей-мужчин и спальни самого хозяина. В кабинете непременными принадлежностями был большой письменный стол с огромным бронзовым письменным прибором и подсвечником. Письменные приборы того времени кроме чернильницы и подставочки для пера включали песочницу, жестяную коробочку вроде солонки со специальным песком для промакивания чернил, перочинный ножик, большой серебряный, бронзовый, стальной, костяной или деревянный нож для разрезания книг (они продавались необрезанными), палочку сургуча для печатей и печатку, которой накладывались печати на конверты; нередко такие приборы украшались скульптурными миниатюрами. Во второй половине ХIХ в. широко стали пользоваться стальными перьями с деревянными ручками-вставочками, хотя любители каллиграфии вплоть до начала ХХ в. (например, П. А. Столыпин) продолжали писать гусиным пером. Рабочий осветительный прибор представлял собой высокую штангу с симметрично расположенными двумя свечами и скользящим по штанге прозрачным бумажным, иногда орнаментальным экраном, чтобы огонь свечей не слепил глаза; у более сложных подсвечников за свечами помещался и скользящий рефлектор, перемещавшийся, как и экран, по мере сгорания свечей. С появлением масляных ламп, особенно кенкетов и карсельных ламп с регулируемой подачей масла и стеклянными колпаками, они стали занимать место тусклых свечей, а во второй половине ХIХ в. в употребление стали входить и керосиновые лампы. На столе стоял и колокольчик для вызова прислуги, иногда простой, а то и замысловатый, с пружинкой. Кроме того, в кабинете должен был стоять затянутый