Дневники казачьих офицеров - Михаил Фостиков

Науменко, думая, что я рапортую официально, так же взял руку под козырек, не меняя серьезности своего лица, но, услышав о частном приглашении, он приятно улыбнулся и, протянув мне руку, ответил:

— С удовольствием, Елисеев, а вот как мой начальник штаба? — и, обращаясь к Егорову, спрашивает его: — Можем ли мы поехать?

— Да, конечно! — отвечает он, ласково улыбаясь мне, и также протянул руку.

Из этих слов я понял, что генерал Науменко спрашивал своего начальника штаба — позволяет ли боевая обстановка к этому?

Мы идем рядом. Вначале говорим о делах фронта, о старших начальниках, о наших неудачах и вообще о грозных событиях. Он рад, что я вновь командую полком, и этим как бы заглаживает то, как он меня отозвал из Корниловского полка. Военная среда имеет такт корректности и уважение к старшим. Это достигается воспитанием в военных училищах.

Обед прошел скромно, но все офицеры штаба и полковник Рудько с удовольствием ели горячий казачий борщ с холода. Мы, корниловцы, привыкли видеть генерала Науменко всегда веселым, общительным и разговорчивым. Но тогда, за обедом, он им не был. Что-то его, видимо, удручало.

Никто тогда у нас в дивизии не знал, что у него вышло расхождение с краевой радой и он должен был уйти с поста походного атамана.

Не знали мы тогда, что его корпус потерпел поражение на Северном Донце и, как потом говорили, много казаков утонуло в Северном Донце, прижатые к реке конницей Буденного. Генерал Фостиков писал мне в Нью-Йорк, что на глазах Науменко провалился под лед командир 1-го Лабинского полка полковник Юрий Кравченко[239] с двумя Своими ординарцами и утонул. Такие трагические картинки для чуткого человека незабываемы. Жуткая трагедия.

Молодым офицером провел Великую войну 1914–1917 годов на Турецком фронте, теперь возглавил свой храбрый 1-й Лабинский полк, как мало досягаемую мечту каждого строевого офицера, и вот — так жутко погибнуть…

Встреча и знакомство с полковником Рудько была для меня особенно приятна и интересна потому, что о нем, от хорунжего В. Н. Кулабухова, переведенного из их полка в наш, мы все слышали только восторженный отзыв, как об отличном и образцовом офицере. В понятии Кулабухова, сотник Рудько почитался среди молодежи полковым богом 1-го Запорожского полка по знанию воинских уставов и любви к военной службе. К тому же он был очень скромен в жизни. Он не пил спиртного, не курил, женщин боялся как огня и избегал их. Все это, вместе взятое, вселило в мою душу чувство глубокого уважения к этому выдающемуся строевому офицеру нашего Кубанского войска. Я полюбил его за глаза. И вот теперь, пять лет спустя, в такой неожиданной и неуютной обстановке я познакомился с ним. На своем сивом захудалом коне, в своем простом черном казачьем кожухе без погон, с обветренным лицом, при драматическом отступлении он был совершенно некрасочен внешне.

Личная скромность сквозила в нем и теперь и только украшала его в моих глазах. Это была единственная наша с ним встреча. Больше я его никогда не видел.

Как и в полковой учебной команде в Кагызмане — в Югославии, в своем полку он создал отличный хор и славил им родное войско, где было можно. Умер он, оставив о себе только светлую память.

После скромного, но сытного обеда с горячим казачьим борщом во 2-м Хоперском полку дорогие гости двинулись дальше на юг, отступая, как отступал и общий фронт наш.

Странные строки Буденного…

В своей книге Буденный пишет: «22 ноября нового стиля — дивизии перешли в наступление. В то время, когда фланговые дивизии совершали глубокий обход Старого Оскола с востока и юга — 4-я дивизия, отрезав действующие бронепоезда белых — ворвалась на станцию Старый Оскол и, почти без выстрела, захватила в эшелонах прибывшую сюда бригаду корпуса Улагая. Произошло это так: впереди и позади эшелонов бригады было разобрано железнодорожное полотно. Оказавшись под угрозой уничтожения из пулеметов, выдвинутых нашими бойцами по обе стороны железной дороги, белоказаки выскакивали из вагонов вместе с лошадьми в глубокие кюветы, забитые снегом. Никаких подмостков, либо приспособлений для выгрузки не было; и удивительно, что ни одна лошадь не получила увечий, без чего не всегда обходится даже организованная выгрузка.

Была захвачена и вторая бригада Улагая, подходившая к Старому Осколу с юга.

Таким образом, две бригады 2-й Кубанской дивизии Улагая почти полностью были взяты в плен. Следовавшей за нею 4-й Кубанской дивизии удалось выгрузиться и вступить в бой».[240]

Все это очень странно. Ни тогда, ни потом мне не приходилось слышать об этом. И нужно полагать, это есть чистейшая фантазия Буденного.

Странно было то, что наша дивизия редко имела живую связь с частями 4-го Донского конного корпуса генерала Мамантова, встречаясь лишь случайно при отступлении, начиная с Касторной; также случайно встретились со 2-м Кубанским конным корпусом генерала Науменко, а западнее нас — совершенно не имели этой живой связи с частями 1-го Армейского корпуса генерала Кутепова.

Мы, командиры полков, совершенно не знали о сосредоточении здесь «сильной конной группы, чтобы разбить красный конный корпус Буденного», как пишет об этом генерал Деникин.

Да и какая это была «сильная ударная конная группа», которой должен нанести удар и разбить группу Буденного генерал Мамантов?

Генерал Деникин в своем труде определяет их (наши силы) так:

а) 4-й Донской конный корпус генерала Мамантова — 3500 шашек,

б) Кубанские конные дивизии, прибывшие из-под Царицына — 500–800 шашек,

в) не казачья дивизия (видимо, генерала Чеснакова) — 700 сабель.[241]

2-й Кубанский конный корпус состоял из двух дивизий — 2-й и

4-й — всего восемь полков. Взяв среднюю цифру для дивизии 600 шашек, выходило, что каждый полк имел только 150 шашек. Это, конечно, не была сила, присланная в помощь со стратегической задачей.

Сводка Донской армии указывает:

• для своего 4-го Донского корпуса — 3500 шашек,

• 2-го Кубанского корпуса — 600 шашек, наша,

• 1-я Кавказская дивизия — 300 шашек.[242]

Большинство строевых начальников, когда бывают требования в интендантство, увеличивают число бойцов своих частей, а когда требуются серьезные боевые действия, уменьшают цифру их. В данном случае, не зная численную силу 2-го Кубанского корпуса тех дней, о своей дивизии должен точно подчеркнуть, что она имела тогда около 600 шашек в строю, не считая пулеметных полковых и дивизионной пулеметной команд.

Кроме того, в число боевых шашек, как было принято считать, не входили все офицеры и их конные вестовые. Но все они участвовали в боях, в первых линиях, что было естественно.

Полковники Гамалий и Тарарыкин, ротмистр Ольшанский

Это было в районе Купянска. Был поздний вечер, и шла метель. Дверь широко растворилась, и в комнату вошла громадная фигура в широком длиннополом персидском тулупе с длинными рукавами, вся занесенная снегом.

— Здорово, Федор!.. Принимаешь гостей? — произносит она, и в ней я узнаю полковника Василия Даниловича Гамалия. За ним входит сотник Хлус, его доверительное лицо.

— Заходи, Вясылю! Нам каждый гость дается Богом! — весело отвечаю ему.

Оказывается, Гамалий из Екатеринодара, едет во 2-й Кубанский корпус генерала Науменко, для вступления в командование 2-м Уманским полком. При нем взвод казаков от былого его 3-го Уманского полка, под командой подхорунжего Дубины, казака станицы Кугцевской. Я рад гостю, собрал офицеров своего Сводно-Хоперского полка, чтобы приветствовать гостя и услышать от него о событиях на Кубани, от которой мы так долго и далеко были оторваны и, не получая газет, ничего не знали.

Полковник Гамалий, безусловно, умный и большой кубанский казак и красочный черноморец. Он говорит, что «укоротить Краевую Раду надо было, но только своими, кубанскими руками, но не посторонними. Арест же некоторых членов Рады, высылка их за границу, повешение члена Парижской делегации священника Кулабухова[243] — это недопустимо и оскорбительно для Кубанского войска, что может отразиться на настроении фронта». Все это было для нас большой и неприятной новостью. Знали ли об этом наши казаки — было неизвестно, но эти события в Екатеринодаре, в начале ноября 1919 года, совершенно не отразились на фронте нашей 1-й Кавказской казачьей дивизии. Казаки оставались послушными и шли за своими офицерами.

В район Купянска, и неожиданно и приятно, пришло пополнение старшими офицерами во 2-й Хоперский полк — полковник Тарарыкин,[244] есаул Жуков и ротмистр Ольшанский.[245] Тарарыкин по назначению из войскового штаба, а Жуков и Ольшанский — старые хоперцы, после выздоровления от тяжелых ранений.

Тарарыкин — сын атамана станицы Келермесской Майкопского отдела. Молодым казаком, по призыву, поступил в свой 1-й Линейный полк до войны 1914 года. Прошел в нем курс учебной команды, потом поступил (переведен) в Конвой Его Величества. В 1915 году окончил Петергофскую школу прапорщиков, дальше попал в Партизанский отряд войскового старшины Бичерахова в Персии. После революционного развала Русской армии с Бичераховым отступил в Баку. И под Баку, и под Петровском в смешанном отряде генерала Бичерахова он командовал основным бичераховским отрядом, состоявшим из кубанских и терских казаков, против турок. За эти бои он был награжден офицерским крестом ордена Святого Георгия и Георгиевским оружием, имея чин есаула. После аннексии Закавказья англичанами весь бичераховский отряд был расформирован. Тарарыкин с сотней кубанских конных казаков из Батума морем до Новороссийска прибыл на Кубань летом 1919 года, где был встречен с почетом войсковым атаманом генералом Филимоновым и правительством и был произведен в полковники.