Opus 2 - Евгения Сергеевна Сафонова

class="p1">Она ожидала, что могила будет отличаться от прочих. Готовилась увидеть вскопанную, ещё не осевшую землю. Или хотя бы грязь на снегу. Но зима уравняла всех, и метель погребла Кейлуса под той же ровной холодной белизной, что его предков, умерших века назад. Просто ещё один камень. Просто ещё одно имя того, кто недавно смеялся и дышал.

Там, под землёй, под снегом, под чёрным с золотом камнем лежит убитый ею человек.

В это верилось с трудом.

– Это была не ты. Тебе не в чем себя винить.

В это верилось с трудом, но верить было необходимо. Думать, что это просто камень, никак не связанный с тем, кто заставлял её душу петь в унисон с его душой, было бы слишком легко. Слишком милосердно – к себе.

Последнее, чего Еве хотелось – щадить себя.

– Я этого хотела. Когда-то. – Она смотрела на равнодушную белую порошу. – Я хотела, чтобы он был мёртв.

Лёшкина могила поросла земляникой и ландышами. Ева всегда думала, что брату бы это понравилось. Когда летом они пропалывали участок от сорняков, спелые ягоды давились под каблуками, заглушая запах ладана, который мама жгла на жестяных крышках стеклянных подсвечников. Они всегда зажигали свечи, навещая его.

Интересно, чем по весне порастёт могила Кейлуса.

Его рука больше никогда не выведет финальной черты в последнем такте законченной пьесы. Его инструмент больше никогда не заплачет под его пальцами.

– Я хотела убить его. Собиралась его убить. Теперь он убит. Моей рукой. Моим клинком. Как я и представляла… пока не узнала его. – Она коснулась снега расправленной ладонью. Слегка, но когда убрала пальцы, на белизне всё равно остался отпечаток. – Он мёртв, потому что я слишком хотела жить. Существовать. Делать то, что делаю теперь.

Она хотела, но не могла плакать. Слёзы – тоже милосердие к себе. От слёз становится легче.

Облегчать свою вину каким бы то ни было образом – роскошь, на которую Ева не имела права.

Она убила больше, чем человека. Она убила всё, что он ещё должен был подарить миру. Всю музыку, всю красоту, все песни, улыбки и слёзы, рождённые его заслугами и виной, его страданиями и любовью, дурными и благими делами, складывавшими его суть. Его тёмной мятежной душой, которая едва ли могла попасть на небеса, над которыми он смеялся.

Такому не могло быть прощения.

– Твои страдания ничего не изменят, – сказал Мэт. – Ты уже ничего не сделаешь.

Ева смотрела на отпечаток своей ладони – единственное свидетельство того, что кому-то есть дело до последнего пристанища Кейлуса Тибеля.

– Чтобы исправить случившееся – нет. – Встав, она отвернулась, оставляя могилу позади. – Но кое-что для него сделать могу.

Она хотела бы оставить эту могилу позади навсегда. Это тоже было малодушно.

Двери в особняк открылись так же охотно, как прежде ворота. Холл встретил пугающей чистотой: лишь бурый круг, испещрённый рунными знаками, темнел на белом мраморе. Ева не знала, почему его не стёрли. Наверное, сперва оставили как улику, а потом всем стало не до того.

Ноги сами двинулись в нужном направлении.

Картины Манель пропали со стен. В золотой гостиной заметны были следы обыска. Клаустур стоял открытый, ноты валялись на полу – на желтоватой бумаге виднелись отпечатки чьих-то грязных подошв. Тихо закрыв крышку инструмента, Ева села на пол; бережно взяв один из разбросанных листков, как могла, воспроизвела в голове написанное.

Отложив в сторону, взяла следующий.

Когда – час или вечность спустя – она вышла, прижимая к груди последнее законченное сочинение Кейлуса Тибеля, собранное ею страница за страницей, остальные аккуратной стопкой лежали на осиротевшем клаустуре.

Даже некроманты не могли заставить мертвецов жить. Зато музыка – могла.

Глава 19

Ripieno[25]

– Альянэл из рода Бллойвуг, Повелитель дроу, Владыка Детей Луны, – возвестил герольд.

В наступившей тишине, вязкой, как жидкая канифоль, не было слышно шагов тех, кто вошёл в зал. Не могло быть, даже если бы их не приглушала ковровая дорожка, которой выстлали проход от дверей к тронному возвышению. Но шуршание их одежд и лёгкое звяканье доспехов звучали вкрадчивой песней неслучившейся войны.

Первым на золотую ткань, расшитую алыми астрами, шагнул знаменосец. К удивлению Евы – человек. К ещё большему удивлению – девчонка, на вид почти подросток. Она несла королевский штандарт, крепко сжимая лакированное древко; над её темноволосой макушкой реял звёздный венец, и луна, вышитая серебром на чёрном шёлке, и роза, заключённая в круглый бледный лик любимицы поэтов. За девчонкой следовали гвардейцы в лёгкой, гибкой, чёрной с серебром броне: жёлтые глаза на молодых лицах сияли драконьим огнём, кожа – серый пепел, волосы – сгущённый звёздный свет.

Их Повелитель шёл в центре процессии, окружённый бдительной охраной и блестящей свитой. Бархат его плаща ниспадал на алые астры; чернильные складки со сливовым подбоем скользили по дорожке струями ночной тьмы, затмевающими солнечный свет. За ним тенью, шаг в шаг, ступал молодой мужчина в мантии колдуна – второй и последний человек в делегации. Длинные русые волосы свободно падали на тёмно-серый шёлк, кожа казалась бледной почти до болезненности.

– Добро пожаловать, Повелитель Альянэл, – сказал Миракл, когда дроу расступились перед троном, чтобы их Повелитель мог приблизиться к королю Керфи. – Я рад нашей встрече.

Правителей соседней страны он приветствовал на риджийском, на котором говорил бегло и безупречно, лишь с лёгким певучим акцентом. Как вскользь упомянула Мирана, её сына готовили к правлению основательно, так что Мирк свободно изъяснялся на пяти основных языках этого мира. Ева не знала ни одного, но переводческой магии не было разницы, с какого переводить: с керфианского или риджийского.

Правителей соседней страны они встречали у подножия тронного возвышения, пока у стен волновалась и перешёптывалась придворная толпа. Так гласил этикет: послов король встречает на троне, но с другими королями он равен. Заставлять их смотреть на тебя снизу вверх – оскорбление, а то и недвусмысленная угроза.

Иногда Ева думала, как бы риджийцев встретила Айрес. Особенно если вспомнить её намерения.

– Да хранят звёзды тебя, Миракл тирин Тибель, – сказал Повелитель Альянэл, пожимая протянутую ему руку, – и твою прекрасную невесту. – Глаза дроу скользнули вправо, на лицо Евы, стоявшей подле жениха. – Лиоретта Йевва, молва о ваших подвигах донеслась даже до наших земель. Как и о вашем происхождении.

Его глаза тоже напомнили Еве о канифоли: яркий янтарь, в котором можно увязнуть и пропасть. Плащ и королевский венец в волосах – то были единственные детали в его