Любящие сестры - Элейн Гудж

Джо взглянул на Долли, прошедшую мимо них в кухню, и спросил:

– Место у тебя уже есть, да?

– Да, Долли меня благословила. Говорит, что конкуренция со мной будет помогать ей держаться в форме.

– Я тоже желаю тебе удачи. Хотя уверен, ты в этом не нуждаешься. Тебе можно смело поручать даже дела государственной важности.

Энни вдруг обиделась. Что он имеет в виду? Что она суперменка? Если она кое в чем преуспела, это не значит, что у нее не может быть неудач и страхов. Как будто он не знает, как она волнуется! Ее все время что-то гнетет. А по временам нападает такое отчаяние, что вообще нет сил, и тогда она просто лежит целый день в постели, накрывшись с головой одеялом.

Ей и сейчас страшно. Неужели он не понимает? Не слышит, как стучит ее сердце?

Глаза ее наполнились слезами.

Внезапно Джо потянул ее в сторону, через крутящиеся двери в чулан, который некогда служил буфетной. Там было пусто. Глубокие встроенные шкафы загораживали стены. В прежние времена там хранилась посуда и столовое белье. А теперь Долли убирала туда зимние вещи на лето. Сквозь крошечное окошко с толстой рамой проходил скудный свет, оставляя помещение в полумраке. Пахло средством от моли и полиролью для серебра. Но Энни этого почти не заметила. Она была переполнена присутствием Джо. Он здесь, в темноте, так близко, со свежим осенним запахом и теплотой, исходящими от него.

Он тронул ее щеку, и прикосновение было таким нежным, что она чуть не расплакалась по-настоящему.

– Я представлял себе это совсем по-другому, – тихо сказал он.

– Только не говори, что ты скучал обо мне, а то я заплачу. По-настоящему. И тебе будет казаться, что ты снова попал под дождь. – Она схватила в горсть его белую рубашку на груди и требовательно, с отчаянием прошептала: – Нет, скажи! Если не скажешь, то я буду плакать, когда приду домой. Сама не знаю, что хуже. Хочешь, я первая скажу? Джо, я очень скучала. Меня так глодала тоска, что, наверно, у меня внутри теперь дыра.

Он крепко сжал ее плечи, но не поцеловал. Это немного успокоило ее, даже обрадовало. Если бы он поцеловал, то она уже не смогла бы остановиться. В глазах его тоже были слезы.

– Я ведь нарочно говорил, будто не умею писать письма, ты не догадалась? Если бы я написал, как сильно скучаю, это выглядело бы вроде плагиата из «Нау, Вояджер». – И, слегка улыбнувшись, тихо добавил: – Мне хотелось сначала увидеть тебя, понять, может…

Отклонившись головой к стене, сразу ослабевшая от облегчения, она принялась беззвучно смеяться:

– А я все это время думала…

– Что?

– Что ты просто… Все это выглядит теперь таким глупым… но мне казалось… это из-за того, что ты с кем-то встречаешься, пока меня нет…

Он мгновенно отвел глаза в сторону:

– С чего ты взяла?

– Не знаю… Такая уж я мнительная.

– Никого у меня нет, Энни.

Неужели он говорит правду? Но в его голосе что-то промелькнуло… и в глазах…

Ревность снова ущипнула за сердце. Но тут же перебила мысль: «Ну что ж, если он с кем-то был, пускай даже в постели, разве я имею право судить после Эммета?»

– Я люблю тебя, Джо.

Ну вот. Наконец-то. Она это произнесла. Лицо ее вспыхнуло и сжалось, как бывает, если прикоснешься к огню и отпрянешь, обжегшись. Ладони, обнимающие ее плечи, разжались, соскользнули по ее рукам вниз, до самых запястий и охватили их, нежно, очень нежно. Ей казалось, что сердце ее лопнет, как стекло, не выдержав столь высокой ноты. Подняв ее руки, он прижал их ладонями к своим щекам. Лицо было жестким, словно он сегодня не брился, и очень теплым… нет, горячим… словно он тоже обжегся, прикоснувшись к огню.

Она столько раз воображала себе это, что теперь все казалось ей нереальным. Будто она видит сон наяву. Напряжение в его теле отдавалось в ней острой радостью. Длинные пальцы гладили ее по спине, от волос исходил еле заметный знакомый запах «Домика Джо» – так печь сохраняет тепло, когда огонь уже потушен. Тянущее чувство в животе было почти болезненным. Она прижалась к нему еще крепче, обтекая все его угловатости своим податливым телом. Казалось, она сейчас умрет, если не будет обладать им целиком и полностью.

– Я только и думал о том, как ты вернешься домой, – сказал он тихим ласковым голосом. – И представлял себе это. – Прислонив ее ладонь к своим губам, он стал целовать ее.

Энни поняла, что от чрезмерного счастья вполне можно умереть на месте.

Она старалась не думать о Лорел, о том, как расстроится ее маленькая сестренка. Это потом. У нее еще будет время подумать о ней после. А этот момент она хочет сохранить только для себя. Надо выжечь воспоминание о нем в своей душе, чтобы держаться за него потом, когда счастье снова ускользнет… как всегда ускользает от нее все хорошее, что выпадает ей на долю.

– Энни!

Лорел вошла в маленькую ванную, где старшая сестра заканчивала вечерний туалет, и опустилась на край старомодной ванны со звериными лапами. Наверно, какая-нибудь старушка, жившая здесь, не уставала брюзжать: теперь уж таких не делают. Это точно. Чтобы заполнить такую ванну, требуется добрых пятнадцать минут. Зато растянуться в ее чугунно-эмалированной глубине для Энни одно из величайших удовольствий. Лорел раскрасила звериные лапы красной и золотой краской, обвела легкими мазками перья и когти, так что они стали походить на лапы грифона, как их изображали в средневековье. На стенке Лорел нарисовала дикую утку с утятами, идущими непрерывным строем. Это были не простые утки: все в капюшонах от дождя и в красных сапожках.

Лорел сидела на краю ванны в своей длинной мужской тенниске, доходившей почти до колен, еще более понурая, чем час тому назад, когда вернулась с вечеринки.

– Что? – ответила Энни, стоя возле широкой овальной раковины, и обернулась.

В зеркале на приоткрытой дверце аптечки отражалось бледное лицо и поникшие плечи младшей сестры.

– Я беременна.

Тихий голос Лорел прозвучал в тишине как выстрел. Дрожь прошла по телу Энни, будто она дотронулась до оголенного провода. Она взглянула в лицо сестры, привалившейся к холодному фарфоровому боку раковины, и в ушах зазвенело, сначала тихо, затем громче, пока не загремело, как водопад.

– Лори… – Больше она ничего не смогла сказать, но только глядела на сестру широко раскрытыми глазами, и озноб бил ее, словно в лихорадке.

– Ты выглядишь еще хуже, чем я, – произнесла Лорел, с трудом выдавив подобие улыбки, от которой ее лицо стало еще несчастнее. – Тебе лучше сесть.

– Да, пойдем в комнату.

В маленькой спальне, которая осталась в ее полном распоряжении с тех пор, как Лорел поступила в колледж, Энни, несмотря на потрясение, неторопливо надела свою мужскую пижаму из недорогого темно-синего атласа с бургундским шелковым кантом. Успокоившись немного, села на кровать лицом к Лорел, которая свернулась калачиком в цветастом кресле у окна, обхватив руками коленки, прижатые к груди.