Последний Храм - Павел Буркин

Едва не испустив дух, Гердис остановила заклинание. Она удержала крепи от падения перед самой изменницей. Крайняя глыба упала той на ноги, судя по отчаянному воплю, раздробив пальцы ступней. Все-таки выдернув ногу из-под глыбы, Краса-Любовь заковыляла обратно. Она уже поняла, что произошло — как и то, что предательства ей не простят, и хотела убежать во тьму и вонь канализации, вмиг ставшие спасением.

Гердис поджидала ее у выхода из коридора, перегороженного завалом.

— Куда спешишь, дорогая? — усмехнулась она. — Ты же у нас жрица, так? Высокой степени посвящения. Иди к своей Богине, коснись Ее рукой — пусть Она и вынесет свой приговор. Я тебе ничего не сделаю, милашка. Если Богиня тебя пощадит — просто отпущу.

— К-куда? — морщась от боли, прохрипела жрица.

— Куда, куда — в канализацию. Там тебе самое место… крыса.

Впрочем, наверное, не стоило оскорблять неглупого, и уж точно никого не предавшего зверька, извечного спутника человека. Сравнения с крысой, как и любой, сколь угодно грязной брани, бывшая жрица явно не заслуживала. Равно как и всего, что с ней могла сделать Гердис. Нет, казнит или милует пусть Богиня. Идея была верная.

С обреченным видом Ниаки-Ишкхия поплелась к Гердис. Но когда до недавней подруги осталось несколько шагов, молча и яростно бросилась на нее, непонятно откуда достав небольшой кинжал… Вернее, попыталась броситься. Заклятие Гердис поспело вовремя, оно сковало жрицу-отступницу надежнее цепей. На лбу Гердис выступил пот, но рука жрицы медленно, как бы через силу, разжалась, и кинжал со звоном упал на пол. Потом ноги жрицы сделали шаг в сторону приоткрытой двери, ведущей в собор. Потом еще шаг. И еще. На лице жрицы отразился сперва страх, потом ужас, потом паника, отнимающая волю и разум. Теперь она не могла сопротивляться, даже если бы и захотела.

— Что, думала, Клеомен может казнить, а Богиня нет? — поинтересовалась Гердис. — Это ты зря.

Вот и тяжелая железная дверь — ее так и не закрыли. За ней начинались собственно соборные подвалы.

Подвалы собора?! Тогда почему никто не считает краденное законной собственностью вора? Они украли у старой веры города, праздники, паству, даже фундаменты. А сами их церкви сначала строились из камня разрушенных храмов — это ли не воровство? Потом уже, когда храмы старой веры кончились, стали ломать камни для новоделов. Ворованные храмы на ворованных фундаментах, ворованные праздники, ворованная Сила, ворованные сокровища… А свое-то что? Ну, разве что, обычай жечь чужие книги на площадях, пытать, а потом все равно жечь живьем «еретиков», «язычников» и простых людей, на которых возвели поклеп.

Ненависть жгла раскаленным железом и пьянила, как то пойло, которым месяц назад заливал тоску лейтенант армии Конфедерации. Та самая, страшная и необоримая, которая густо замешана на горе, любви и памяти. Ненависть не давала сорваться с крючка пусть тоже не прошедшей полное обучение и необходимые посвящения, но куда более сильной и опытной Ниаки-Ишкхии. Проклятье, она так и не узнала имя бывшей предводительницы общины. Когда умрет и предстанет перед Великой Матерью, как она скажет, кого отправила на Ее суд?

— Как тебя зовут? — снова спросила Гердис.

Жрица, видно, тоже подумала о свидании с Богиней. Ее губы судорожно сжались, повинуйся ей руки, она бы зажала рот — но и это бы не спасло. Сами собой губы раздвинулись, и Ниаки-Ишкхия произнесла:

— Астрис.

— «Звезда», — задумчиво перевела Гердис. — С таким именем ты должна светить… а не смердеть. Ну что ж, вот Богиня, которую ты предала вместе с нами. Прикоснись к Ней, и Она тебя простит. Или нет. Если доброта Великой Матери так велика, я тоже не трону тебя. Не мне идти против Ее воли.

Такого Гердис даже не ожидала. Астрис рванулась, собрав в кулак все силы. Она даже умудрилась сделать один шаг назад… Но к изваянию богини ее влекли куда более могущественные силы, чем скромные таланты Постигающей Свет. Словно невидимая, но неподъемная ноша опустилась на плечи женщины. Какое-то время она еще сопротивлялась напору, потом колени подломились, и жрица рухнула на пол. В этот момент пальцы ее правой руки едва заметно коснулись плеча изваяния.

Ее касание словно послужило сигналом: изваяние Великой Матери стало стремительно уменьшаться, словно истаивая. Все меньше, меньше, меньше, пока совсем не исчезло. Но не успела Гердис испугаться, как ощутила на руке нечто твердое, но теплое и тяжелое — будто живое. Она посмотрела на раскрытую ладонь. Да, это Она. Та, ради которой Гердис столько раз рисковала жизнью. И готова была рисковать дальше.

«А с этой что? — мысленно спросила богиню Гердис. — Она ведь всех предала… И, может, не только их! Неужели так и уйдет безнаказанной?»

«Ты права, Постигающая свет, — произнес в ее голове голос, услышать который величайшая честь для амритианки. — Это не первое предательство. В Меня она не верила, и думала, что никто не узнает о ее «работе среди язычников на благо Церкви».

Мысли женщины оборвал жуткий, исполненный ужаса, боли и отвращения, вопль. От него содрогнулись даже стены, Гердис показалось, что барабанные перепонки лопнули. Покрывшись холодным потом, она почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Гердис судорожно сглотнула — такого видеть ей не доводилось даже в тюрьме, куда попала по подозрению в язычестве, девять долгих лет назад. Тогда ей неимоверно повезло: церковники ничего не доказали, и она отделалась тяжелым подозрением…

Замерев, уже безо всякой магии, Гердис видела, как пальцы Астрис побагровели, распухли, потом почернели и с противным мокрым хлюпаньем разлезлись, обнажив пожелтевшие и ноздреватые, как тающий снег в предгорьях по весне, кости. Вспомнились рассказы учителя о чудовищной, порожденной магией болезни, которая в год Катастрофы Медара чуть не погубила Нехавенд, от которой люди гнили заживо в течение суток. Здесь было нечто другое — по крайней мере, та болезнь убивала за часы, а не секунды. Наверное, это тоже магия, только еще мощнее и смертоноснее. Первое время Гердис, опасаясь заразиться, опасливо отодвинулась подальше. Но потом сообразила, что гнилая плоть должна чудовищно вонять. А вони не было, даже той, что шла из канализации: каземате вообще ничем не пахло, кроме пыли. Может, это Богиня оградила ее от заразы?

Багровая полоса вздувшейся, умирающей плоти сместилась к локтю, за ней неотступно следовала смертная чернота, а потом плоть лопалась и выворачивалась наизнанку. Вот багровая полоска перехлестнула локоть, потом разлилась по плечу, походя захватила грудь и медленно двинулась по шее вверх. Гораздо быстрее превращались в гнилостно-черную мерзкую массу живот, бедра, вторая рука. Процесс захватил и ноги, и — одновременно — голову. Теперь жрица не кричала. Может быть, она уже умерла? Но нет, губы еще шевелятся, то ли умоляя, то ли проклиная. Наконец, голова тоже превратилась в блестящую слизь, из-под которой проглянул трескающийся, как брошенный в кипяток кусок сахара, череп.