Там, где трава зеленее - Наталия Терентьева

За стойкой, вполоборота к нам, стоял человек в плаще, похожем на крылатку. Варя первой обратила на него внимание. Наученная с малолетства тихо сидеть на маминых интервью и не встревать, когда я беседую со взрослыми, Варя дождалась, когда мы с Кристин обсудили еще раз название, и спросила:

— Мам, а почему он не снимает плащ?

— Не знаю, дочка.

Мужчина повернулся, и мы увидели, что под распахнутым плащом у него и соответствующая одежда — белая блуза с пышным воротником, подвязанным лиловым платком.

— Дочка, это, похоже, костюм такой… Он здесь работает… Только непонятно кем…

Мужчина посмотрел на нас, и я поняла, что знаю его, и очень хорошо. Это был дядя Стасик, мой преподаватель марксизма-ленинизма с журфака. Мы-то звали его Стасиком, а «дядей» стали называть после того, как однажды на экзамен одна наша студентка, тоже Лена, пришла с пятилетней дочкой, которую не с кем было оставить. Я так и не поняла, Лена ли подговорила дочку, или она сама сообразила, но девочка постучалась в аудиторию, где несчастная мама в четвертый раз сдавала упертому Стасику экзамен, и сказала:

— Дядя Стасик, поставьте, пожалуйста, маме четверку, а то она меня убьет. Это я ей не даю заниматься. У меня уши болят.

Лена поднялась с места, вся красная от ярости, замахала на дочку и беззвучно закричала. По губам можно было понять, что именно она кричала. Бедная девочка мгновенно заплакала, а Лена еще и страшно замахала на нее руками, не сходя при этом с места. Стасик неожиданно рассмеялся и позвал девочку:

— Заходи, заходи!

Но она, пятясь, закрыла за собой дверь.

Стасик позвал Лену отвечать, хотя я точно видела, что она еще ничего не списала.

— Идите, Коростылева, идите, поговорим!

Он долго мучил ее, красивая тонконогая Лена Коростылева плохо училась по всем предметам, а уж философию марксизма-ленинизма сдать могла только чудом. Но дядя Стасик поставил ей четверку и спросил:

— А кто папа вашей очаровательной девочки?

— Хрен в пальто! — ответила счастливая Ленка. — Чтоб я сейчас тут за четверку давилась, если бы какой папа был! Все! Живем! Стипуха в кармане!

Это был последний экзамен, за который надо было соответственно получить не ниже четверки, чтобы следующие полгода платили сорок рублей в месяц.

Так это именно дядя Стасик стоял сейчас напротив нас в ресторане и смотрел на меня, тоже, видимо, вспоминая. Я извинилась перед Кристин и пошла к нему.

Уже приблизившись, когда разворачиваться было поздно, я поняла, что, наверно, не надо было этого делать. Мне стало ужасно неловко, и я сделала вид, что рассматриваю бутылки за стойкой. Я отвернулась и чуть отошла в сторону, намереваясь потихоньку вернуться к своему столику, а дядя Стасик слегка поклонился и дотронулся до моего локтя:

— Здравствуйте, Лена… мм… Воскобойникова, так ведь? Я вас узнал. Не смущайтесь.

— Здравствуйте, Станислав Игоревич… Вон моя дочка сидит.

— Красивая… а я вот видите, работаю здесь… — он улыбнулся, — аптекарем…

Я не могла удержать естественного любопытства, раз уж он сам сказал:

— И… что вам приходится делать?

— Носить костюм, разговаривать с посетителями, создавать антураж… Простите. — Он увидел, как кто-то из сидящих за столиками помахал ему рукой. — Я еще подойду к вам. Приятного вечера!

Мне было страшно неловко, я кляла себя за журналистское нахальство. Вернувшись к столику, я услышала, как говорит Варя:

— Потому что все ему сказали: «Она тебе — не пара!»

— Вы о ком?

— Это обсуждение сказки «Дюймовочка», — ответила мне Кристин. — Перебираем всех ее женихов: жаб, да, правильно? Так сказать надо? Жаб, потом жук, еще старый крот и…

— Эльфов! — радостно воскликнула Варя.

Она как запомнила в три года, что в конце Дюймовочку встречает король эльфов, так и считала, что «эльфов» — это фамилия, вроде Петров, Иванов.

С большим энтузиазмом Кристин поддержала мою идею о многосерийном фильме для детей с участием кукольного гнома.

— Тебе надо деньги самой искать, — решительно заявила американка.

— А я думала — надо найти продюсера, которому понравится сценарий…

— Это само собой. Но если бы ты нашла деньги, даже только часть, ты бы могла по-другому разговаривать с теми, кто будет делать фильм. Поверь мне, я знаю это очень хорошо. У меня есть опыт.

Я мгновенно представила себя, с растущим животом, в роли просительницы и покачала головой:

— Клянчить…

Кристин подняла рыжеватые брови:

— Не помню слово. Кляча — это, кажется, старая лошадь?

Я засмеялась. Иностранцы и дети — вот у кого надо учиться слышать собственный язык.

— Немножко не то. Это to beg — просить очень, умолять.

— Не надо умолять. Клянчить, правильно? Не надо клянчить. У меня есть визитка… — Она порылась в продолговатом кошельке, сшитом как будто из очень потрепанной, заплесневелой замши. — Смотри. Есть один человек, он любит нестандартные проекты. Поговори с ним. Может быть, он поможет.

Я взяла красивую черную визитку, на которой поблескивали выпуклые, словно медные буквы. Я сосредоточенно перечитала несколько строчек, набранных изящным готическим шрифтом.

— А… ты знаешь, что этот человек кому-то дал денег?

— На самом деле я его хорошо знаю, — усмехнулась Кристин.

Я пригляделась. Очень симпатичная женщина, лет тридцати семи — сорока двух, точно непонятно. На левой руке нет обручального кольца, но и на правой тоже. Хорошая фигурка, невысокая, милое чистое лицо. На женских лицах не так явно отпечатываются следы порока, как на мужских, а вот глаза… Я взглянула ей в глаза уже по-другому. Пожалуй, знать она знает все, или очень многое, а вот делает ли это регулярно, с удовольствием и со многими мужчинами, что и есть, вероятно, порок, — этого я бы по глазам не сказала. Хотя какой я первоклассный психолог — понятно по моей собственной жизни.

— Что-то не так? — спросила Кристин и провела рукой по лицу, как будто снимая что-то. Это я так усердно ее рассматривала, пытаясь залезть вглубь, что она ощутила это физически, как прикосновение. Знакомое ощущение.

Редкий случай, когда я жалела, что взяла с собой Варю. Я покрутила головой в надежде увидеть дядю Стасика и попросить его занять на некоторое время Варю — сводить показать верхние этажи, к примеру. Он стоял возле чьего-то столика и, оживленно жестикулируя, говорил. Может, напоминал солидным людям, пришедшим покушать за сто пятьдесят долларов лапшички и грибной солянки, азы марксизма-ленинизма? Хотя вряд ли. Я вздохнула. Придется околотками.

— Он давал тебе денег на фильмы? — спросила я, как будто не услышала подтекста в ее усмешке.