Театр ужасов - Андрей Вячеславович Иванов

пошевелить левой стороной. Мне стало ее немного жаль. Но как отвратительна она была! Еще больше, чем прежде! Она неловко повернулась, показывая мне свое наполовину перекошенное омертвелое лицо, изо рта свисали слюни, и Эркки платочком снимал их… Я хотел отвести глаза, но вдруг с нее сполз парик, оголяя череп.

– Ах ты черт, – сказал Кустарь и полез его поправлять. – Вот так, вот так, Альвина Степанна, сейчас я вам его поправлю…

Старуха заблеяла:

– Ну-у… бы… гуу… да… бла… на… ху…

Голова Альвины Степанны ослабла, поникла и, продолжая что-то мычать, мягко покатилась… прокатилась по ее телу, одеялу, кровати, с легким искусственным треском упала на ковер и, все так же возмущаясь и ухая, покатилась по полу.

Я обеими руками схватился за стол.

– Блядь, – выругался Шпала. – Ну вы даете…

– Черт! – Кустарь бросился за головой.

– Ой, сорри, – сказал Эркки и захихикал. В его руках вздрагивало и шевелило единственной рукой жалкое тело Альвины Степановны, из которого торчали проволочки и металлический штырь. Это был манекен!

– Аккуратней, обалдуи! – гаркнул Шпала. – Нам сейчас нотариуса принимать.

– Бедненькая наша, – сказала ее подруга, подняла голову с пола, отряхнула, поцеловала и подала Кустарю.

– Да все нормально, Шпалик, – отвечал Кустарь. – Закреплю сейчас получше… Небольшая заминка… Сейчас все будет тип-топ!

– Смотри у меня, чтоб больше таких накладок не было.

– Хотели нашего друга немного разыграть, – сказал Эркки и помахал мне рукой манекена. – Умерла прошлой ночью, – сказал он, будто это могло объяснить этот фарс.

– Да, – подтвердил Шпала. – Неприятная история. Ничего, выкрутимся… Так сколько мы тебе должны?

– Триста, – проговорил я, жалея, что не сказал изначально пятьсот.

Шпала отсчитывал деньги, уже хотел их отдать, как послышался гулкий стук. Я аж подпрыгнул. Удары!

– Закрой дверь, – страшным шепотом скомандовал мне Шпала, и я бросился к замку, взялся за ручку, не зная, как закрыть дверь.

Опять смех. Все смеялись надо мной. Я почувствовал себя дураком. Разыграли, говнюки! Шум шел не от двери. Кровать, на которой полулежали, приделывая искусственную голову к манекену, Кустарь и Эркки, ходила ходуном. Что-то билось под ней, волновалось, что-то ползло, усиливая во мне ощущение дурноты, – ну, что там еще? Из-под кровати показался карлик Тёпин.

– Фу ты, мать моя женщина! – запыхался он, встал, потянулся. – Ох! Дышать там нечем, – сказал он, снимая с усов паутинку. – Хоть бы пропылесосили…

– Да сидел бы уж, нормально справляешься, – сказал Кустарь.

– Как там рычаги? Удобно? – спросил Эркки.

– Да удобно, вот только пыль… – Тёпин нахохлился, как воробей, вжал свою громадную голову в плечи и яростно чихнул. – Ох!..

– А ну, быстро полезай обратно! – топнул на него Шпала. – Нотариус уже едет. Не вздумай там чихнуть!

– Эх, служить так служить, – сказал Тёпин.

– Останешься посмотреть? – спросил меня Шпала, давая деньги. – Или поедешь?

– Поеду, – сухо ответил я.

Елозя ногами, карлик полез под кровать.

Только в автобусе я вспомнил, что не вернул двадцать евро пацану. Вспомнил его приоткрытые глаза, стало не по себе.

На следующий день я нашел в себе силы, преодолел отвращение и позвонил Кустарю; рассказал про ружье, вознаграждение, волка…

– Да, да, – отвечал он, посмеиваясь, он слушал невнимательно и не почувствовал драматизма моего рассказа, он смеялся и отвечал невпопад, – да ерунда, брат, все уладим… конечно, пацану двадцать евро… – Ему было не до меня, не до моих волков. – Тут кое-что интересное намечается… Вот Эркки идет… Эркки!.. – И он передал ему трубку.

С ним я разговаривал, едва сдерживая раздражение. Он слушал меня и тоже посмеивался:

– Ну, что ты завелся?.. Во завелся-то, во дает!.. Да не кипятись ты так! Думаешь, мне нравится тут торчать, с этой куклой? Нет, конечно. Дело надо довести до конца. Дал слово. С другой стороны, слышь, это же прикол! – Он хохотнул. – Такой спектакль! Ты бы видел… – Это меня разозлило. Нет уж, я не хотел смотреть их спектакль. – Да будет тебе. Ты бы умер от смеха! – Я сказал, что больше не поеду в Пыргумаа. Я видел волка. – Ну и что? Подумаешь, волка он видел. Я с живым крокодилом в Африке разговаривал, с крокодилом в обличье человека. Это, я тебе скажу, такой ужас, я удивляюсь, что в штаны не наложил. Он сказал, что, ежели мы не приведем гребаное судно в порядок и не отвезем кое-что куда следует, нас всех съедят, понял! Я думал: все, приехали… И смотри, ничего. У меня второе дыхание открылось! – Я спросил, что они собираются делать с телом Нивалиды. И что будет, если обман выяснится? – Откуда мне знать! Мое какое дело? Я слова выдуваю… Ха-ха-ха! Вчера полчаса нотариуса за нос водили. Это был пик нашего мастерства с Кустарем. Она была как живая, клянусь тебе! Настоящая Хозяйка… Он к ней так уважительно – госпожа Кирс, а мы ему… – Послышался хохот. Долго смеялся. Наконец успокоился и сказал: – Для меня как вентролога это высшее, пик!

Последние кадры

Премьера нашего фильма состоялась в Нарвском колледже Тартуского университета (при поддержке посольства Германии и Goethe-Institut) в рамках панельного обсуждения визуального искусства и политики на большой конференции, посвященной тридцатилетию падения Берлинской стены. Это было похоже на конгресс сектантов, которые то ли праздновали вознесение очередного святого, то ли ожидали пришествия инопланетян, – все выглядели счастливыми. Нам устроили экскурсию по городу, всюду попадались веселые, улыбчивые люди с особым взглядом, будто ускользающим за горизонт. Свежая краска на асфальте и скамейках наводила на мысль, что нас выгуливали по особо отведенным местам.

Мы показывали фильм в числе семи приглашенных документалистов и местных, было еще два немецких, девушка из Белоруссии, был один питерский начинающий режиссер игрового кино с тремя актерами, и один совсем юный (двадцати еще нет) документалист из города Никеля, что на самой границе с Норвегией, его фильм был о детях и милитаристском воспитании. За ним по заданию приехали тролли и гугушки: гугушки во время показа испускали отвратительные вздохи и как по команде бормотали под сурдинку: «враки», «ложь», «пиздеж» или «бляпиздецговнокакое». Досталось всем, тролли активно срывали круглые столы, не давая российским артистам говорить, обвиняли их в искажении фактов и кричали, что ничего такого, о чем те снимают и говорят, сами тролли в российских реалиях не наблюдают. «Вы все врете! Вы все врете!» – скандировали они.

«Везет им, – сказал Кустарь, имея в виду российских режиссеров, – какая команда поддержки! Смотри, успех гарантирован. А на нас никто не обратит внимания».

И он был прав. Все внимание было захвачено гугушками и троллями. Их снимали, а вместе с ними и россиян, на которых кричали гугушки и тролли. Куда бы ни приезжали теперь россияне – киношники ли, художники или литераторы, – я заметил, что к ним всегда особое внимание, от них словно чего-то ждут, как если бы Россия действительно была пупом Земли, где родятся редкие таланты. Насчет кино и прочих искусств не