Новый Мир ( № 2 2012) - Новый Мир Новый Мир

Проза Меклиной — часть какой-то иной русской литературы, куда более интернациональной и вовсе не зацикленной на переживании специфической отечественной «окраинности», затерянности в бытии. Не думаю, что будет уместно перечислять возможные источники этой прозы (тем более что манера писательницы настолько цельна, что попытки разъять ее на составляющие едва ли увенчаются успехом) [27] . По динамике эта проза напоминает скорее что-то кинематографическое, может быть — фильмы Дэвида Линча с его непременными «психофугами», при которых сюжет скручивается в ленту Мёбиуса. В то же время пространство каждого рассказа монтируется из своего рода статичных планов, последовательность которых задает «фильм» Меклиной (естественно, кадры могут быть перемешаны, но это не cut-up Берроуза, предполагающий заведомую случайность и непредсказуемость результата, — здесь все расчислено заранее). Такой кадр может выглядеть, например, так: «Пять минут назад одна из сестер, с аппликацией рыбы на сарафане, такая обрюзгшая и брюзжащая, что в ресторане Лейла приняла ее за прислугу, а сарафан за униформу, громко вскричала „Шит! Шит!”, так как, сдерживаемая то ли подолом, то ли артритом, не смогла преодолеть расстояние от причала до лодки, и матросик в сандалиях бросился ей помогать» — в этом относительно случайном абзаце из открывающего книгу рассказа «Бог — это фотограф» видны многие характерные особенности стиля Меклиной: он буквально нашпигован глагольными формами, делающими текст стремительным и «быстрым», а среди окружающих персонажей предметов выделяются лишь самые важные, по которым взгляд писателя лишь скользит, не в силах отвлечься от потока сменяющих друг друга кадров.

Сказанное относится к способу изображения действительности, но и предметы, что входят в сферу интересов писательницы, также специфичны, подчеркнуто удалены от традиционных для отечественной словесности: человек (а это проза о людях, и ни о чем другом) у Меклиной всегда выступает как биологическое существо, более того, сама структура человеческого общества осознается здесь через физиологию (по преимуществу женскую), зачастую довольно «экстремальную» с точки зрения литературного пуриста: «Женское для меня — это прежде всего исключительно технические, графические, почти научные описания полового акта, родов и грудного вскармливания», — замечает писательница в интервью Дмитрию Дейчу (другому герою этой «Книжной полки»). Отсюда, кажется, следует и «перенаселенность» этой прозы: жизненные сценарии героев Меклиной очерчиваются двумя-тремя штрихами (происхождением, некой смутной травмой из прошлого, той яркой физиологической чертой, что автор хочет поставить в центр повествования), а дальше писательница с холодной отстраненностью моделирует их возможные жизненные сценарии. Это проза антропологического эксперимента, и читателю надо быть готовым к тому, что этот эксперимент может оказаться не из приятных.

П ь е р  Г и й о т а. Воспитание. Перевод Валерия Нугатова. Тверь, «KolonnaPublications», 2011, 256 стр.

Эта книга, пожалуй, удивит читателя, знакомого не только с художественной прозой Пьера Гийота, но и с его предыдущей изданной на русском мемуарной книгой «Кома». Почти каждая книга французского писателя исследует связь между сексом и насилием, проявленную подчас наиболее радикальном образом (таков, например, opus magnum Гийота «Могила для пятисот тысяч солдат»). Так, в интервью, данном Марусе Климовой и сопровождающем книгу «Кома», читаем: «[В]се сексуальные импульсы очень рано смешались для меня с жестокостью и насилием, настолько, что я постепенно вообще перестал отличать секс от порабощения и насилия» [28] . Раскрытию этой связи, как правило, подчинен и необычный (если не сказать экспериментальный) язык сочинений писателя, отступающий в мемуарных текстах на задний план. Собственно говоря, «Воспитание» — вполне традиционные воспоминания о детстве, становящиеся интересными прежде всего за счет контраста с привычной радикальной манерой Гийота.

Книга фиксирует первые четырнадцать лет жизни писателя (1940 — 1954), но подростковый возраст (может быть, наиболее важный для понимания известной нам фикциональной прозы) присутствует здесь лишь пунктирно: последовательная идиллия ранних лет в какой-то момент сменяется потоком слабо сцепленных друг с другом кадров из жизни Гийота-подростка. За этими кадрами можно различить мощное тектоническое движение (проявившееся, например, в бегстве из дома), однако о природе его остается только догадываться. В то же время детство писателя протекает подчеркнуто спокойно, лишь порой на него ложатся смертоносные тени, заставляющие вспомнить о поздних вещах Гийота. Таков, например, следующий пассаж: «Из-за печали, гнева и бесконечной застенчивости мать мало говорит о своем брате Юбере после официального подтверждения его смерти — это тело, о котором она заботилась, пеленала его, кормила, видела, как оно хорошеет, взяли в плен, толкали, унижали, били, секли, разрушали, морили голодом, глумились, оскорбляли, кололи, как больного зверя…» Жестокость проникает в жизнь маленького Пьера постепенно, так же как и первые вспышки сексуального притяжения, скрытые от читателя под покровом неожиданной целомудренности. «Воспитание», без сомнений, важная для отечественного контекста книга, однако она, может быть, в большей степени, чем романы писателя, парадоксально провокативна, так как требует понимания того, почему этот человек может позволить себе написать идиллическое воспоминание о своих детских годах совершенно в прустовском духе и при этом считаться одним из наиболее важных писателей современной Франции.

В и к т о р   I в а н i в. Дневник наблюдений. М., «АРГО-РИСК», «Книжное обозрение», 2011, 80 стр.

«Дневник наблюдений» — третья книга прозы новосибирского поэта и писателя, включающая, в отличие от первых двух («Города Винограда» и «Восстания грез»), очень короткие тексты, часть из которых, правда, объединена в некоторое одноименное с книгой сверхъединство, а часть (небольшая) — дополняет его. Проза Iванiва настолько безумна и галлюциногенна, что хочется бесконечно ее цитировать, от чего удерживает лишь опасность переписать таким образом всю книгу. Реальность здесь выворачивается наизнанку, подчиняется логике сна (хотя, кажется, не все герои Iванiва видят сны спящими), соблазняется культурными аллюзиями, которые оказываются довольно разрушительны для привычной действительности, развивается причудливым столкновением слов. Вот, например, один из рассказов «Дневника наблюдений»: «Человек видел во сне, что Маяковский не умер, а попал под военный трибунал уже в старости. Он вышел на улицу Гоголя из Дома офицеров в этом сне, семидесятилетним, но красивым, и обратился к собравшейся толпе с речью. Выглядел он так, как должен выглядеть Маяковский». Казалось бы, что может быть утомительнее чужого сновидения? Но присутствующая здесь фигура грезы в известной степени условна, хотя и неизбежна при разговоре об этой прозе, ведь любой из этих небольших фрагментов уже готов взорвать привычную реальность: «Просверлили дырку в полу и стали кричать в нее, а потом сделали бумажные корабли и начали метать их, подожженные, в зал магазина канцелярских товаров. После этого обмотались туалетной бумагой, как тогой, чтобы придать себе нечто римское, начали декламировать в раскрытое окно стихи. Машина бригады въехала прямо в середину собравшейся толпы, образовавшей круг». Безумие такой же частый гость на этих страницах, как и сновидение, — собственно, создается ощущение, что эти два «режима» человеческого существования спаяны в некое нерасторжимое единство и все персонажи «Дневника…» живут внутри безумного сновидческого морока. Однако не они так смотрят на действительность, но прозрачная и призрачная действительность так смотрит на них.

[16] См. небольшую преамбулу к стихам Сафонова и Ларионова, написанную Александром Скиданом, в № 32 сетевого журнала TextOnly <http://textonly.ru/votum> .

[17] Цитирую по электронной публикации на сайте «Полутона» <http://polutona.ru> .

[18] По фон Нейману ряд натуральных чисел задается последовательностью 0 = Х,  1 = {Х}, 2 = {{Х}}, 3 ={{{Х}}} и т. д., где Х — пустое множество; Х, {Х}, {{Х}} — разные множества, хотя все они в известном смысле пусты.

[19] См.: М о н а с т ы р с к и й  А. Поэтический сборник. Вологда, 2010, стр. 302. Можно заметить, что, при определенном сходстве риторической структуры, трактат Монастырского написан совсем другим языком; кроме того, в нем задается непротиворечивая терминологическая система (хотя содержание каждого из этих терминов непрозрачно), в то время как значения понятий, используемых Сафоновым, по умолчанию нечетки и размыты.