Новый Мир ( № 2 2012) - Новый Мир Новый Мир

Во всех своих довольно разнообразных проявлениях Петя Птах использует, с позволения сказать, «брутальный» вариант панк-эстетики, предполагающий намеренно жесткую дезавуирующую оптику: в этом смысле в качестве далекого предка нашего поэта можно было бы назвать Алексея Крученых, хотя деструктивные амбиции последнего были, конечно, куда более масштабны. При этом используемые Птахом художественные стратегии нередко кажутся устаревшими: часто впору задаться вопросом — какой смысл в этом повторении общих мест концептуализма и исторического авангарда? Тем более что никакого существенного шага вперед в данном случае не наблюдается, хотя к концептуализму, как показывает пример, скажем, Антона Очирова (но, конечно, не только его), можно обратиться уже на новом витке, парадоксально предлагающем концептуализм после пост концептуализма. На этом фоне в книге затеряны несколько стихотворений, где концептуальная ирония присутствует умеренно и не поглощает текст целиком: «так счастливые знают какой проводок перегрызть, / так искатели кладов знают что хватит рыть / и находят вдруг, / так проговариваются в бреду, / так половинку приняв из нечаянных рук / смотрят по сторонам, потом глотают и ждут». Но разглядеть эти тексты в общем потоке, кажется, не так-то просто.

В л а д и м и р  Э р л ь. С кем вы, мастера той культуры? Книга эстетических фрагментов. СПб., «Юолукка», 2011, 244 стр.

Жанр этой книги легче всего определить по названию одного из ее разделов — miscellanea earliana . Сюда вошли разнообразные заметки, манифесты, рассказы Владимира Эрля за почти полвека его литературной деятельности. Эрль — фигура легендарная и известная в разных амплуа: как текстолог обэриутов (за это ему, в частности, была присуждена премия Андрея Белого 1986 года), основатель эфемерной литературной группы хеленуктов (ей посвящены многие материалы сборника), поэт и прозаик, самым радикальным образом обращавшийся с тканью текста еще в те времена, когда теория и практика русского авангарда были основательно позабыты, и, что в данном случае не менее важно, яркий персонаж литературной жизни Ленинграда, а затем и Петербурга.

Материалы, собранные в книге, представляют огромную ценность для исследователя петербургского литературного андеграунда (но не только: например, исследователь творчества обэриутов найдет здесь публикацию единственного сохранившегося стихотворения Никандра Тювелева), а до другого читателя это издание едва ли дойдет. Среди прочего на страницах книги можно найти исчерпывающую характеристику хеленуктизма: «Хеленукты, так сказать, во многом „изобретали велосипед”, идя более или менее от тех же истоков, что и чинари (обэриуты). С другой стороны, хеленукты — в отличие от чинарей — были более ориентированы на англо- и немецкоязычный авангард („новую венскую школу”, „лирику модерн”, театр абсурда и т. д.)», а также ряд других любопытных наблюдений (например, замечание о родстве «Холмов» Бродского и Аронзона, развитое впоследствии Олегом Юрьевым, или краткий очерк прозы Леона Богданова).

Таким образом, перед нами свидетельство о ленинградской литературной жизни конца шестидесятых — начала семидесятых, свидетельство временами отрывочное и сбивчивое, сконцентрированное лишь на одном из флангов «той» (по выражению Эрля) литературы, но все же уникальное хотя бы тем, что описывает ситуацию изнутри. При этом читателю, пусть просвещенному, но лишенному литературоведческих амбиций, следует аккуратнее подходить к этой книге, ведь здесь он найдет живую, но в то же время давно ушедшую литературу, многие элементы которой уже неясны из самих текстов (тем более таких тенденциозных), вызывают скорее недоумение и требуют дополнительной контекстуализации. «Эстетические фрагменты» Эрля зачастую представляют собой только первый шаг к пониманию того или иного явления «второй культуры», однако в большинстве случаев второй шаг к настоящему моменту уже был сделан, и на его фоне многие утверждения автора кажутся чересчур легковесными (естественно, для исследователя, а не для деятельного участника тогдашней литературной жизни). Но, при всем сказанном, тому, кто интересуется историей неподцензурной литературы, иметь в своем распоряжении эту книгу строго обязательно.

П о л   Б о у л з. Знаки во времени. Марокканские истории. Перевод Валерия Нугатова. Тверь, «KolonnaPublications», 2010, 64 стр.

В этой «Книжной полке» речь идет сразу о двух книгах, переведенных Валерием Нугатовым и принадлежащих очень важным для мировой словесности авторам, кажется не вполне оцененным у нас. Первый из этих авторов, Пол Боулз (1910 — 1999), кажется, оценен все-таки более: на русском языке существует собрание его рассказов, несколько романов, самый известный из которых, конечно, кинематографический «Под покровами небес». Книга «Знаки во времени» одновременно и похожа и не похожа на знакомого читателю Боулза. Здесь мы видим привычный марокканский пейзаж, растянутый во времени — от свидетельств Ганнона Карфагенского через блистательное Средневековье к запустению середины прошлого века. Но жанровая природа этих текстов не совсем ясна: по сути перед нами изысканная смесь из стихотворений в прозе и типичных для Боулза жестоких рассказов, перетекающих порой в почти комические сцены из арабской жизни.

Отношение Боулза к марокканской действительности на протяжении его жизни описало достаточно странную траекторию: он то интерпретировал ее в духе жестокого экзотизма (как в сборнике рассказов «Нежная добыча» и романе «Под покровами небес»), скрывающегося под патиной принесенной французским колониализмом цивилизованности, то, напротив, бежал от любого намека на экзотику, представляя приютивший его Танжер упадочным, но подчиненным жесткой логике полуархаичных социальных отношений пространством (как в романе «Дом паука»). Вторая позиция кажется более взвешенной, однако по иронии судьбы первая оказалась более продуктивной: подчеркивание экзотического и стоящего за ним иррационального помогло Боулзу вывести на сцену свою главную героиню — жестокость. У раннего Боулза она не нуждается ни в каких мотивациях; и читателю тем самым предоставляется уникальная возможность увидеть, где заканчивается человек и начинается животное.

«Знаки во времени» — поздняя книга. Она издана в 1982 году, спустя десятилетия после романов, принесших писателю славу. Чувствуется, что это своего рода кода к прежним вещам писателя, который показывает нам, что Марокко мало изменилось за последние двадцать четыре столетия. Но в людях, населяющих эти земли, Боулз уже не видит игры диких природных сил: перед ним оказывается такое же (а вовсе не альтернативное) человечество, живущее сложно и тяжело и век за веком снова порождающее эту тяжесть и сложность уже в новых декорациях, потому что, видимо, такова человеческая природа.

Д м и т р и й   Д е й ч. Зима в Тель-Авиве. М., «АРГО-РИСК», «Книжное обозрение», 2011, 112 стр.

Новая книга израильского прозаика представляет читателю калейдоскоп коротких историй из жизни обитателей Тель-Авива, жанр которых, по меткому замечанию Александра Чанцева, «варьируется от юмористических скетчей в духе Довлатова до урбанистического сюрреализма» [24] . В этих рассказах (если позволено их так называть) зачастую действуют одни и те же сквозные герои, все как один чудаковатые особой южной чудаковатостью, на фоне которых существует ландшафт тель-авивских улиц, наполненный особым физиологичным колоритом: «Тель-авивские собаки не знают о том, что они собаки. Они думают о себе как о людях. Есть люди о двух ногах, которые целуют друг друга в губы, и люди о четырех ногах, которые нюхают друг другу зад: вот исчерпывающая информация о человеческих типах собак». Рецензенты отмечают особую близость прозы Дейча к поэзии (разумеется, не в смысле метрического стиха), однако с этим никак нельзя согласиться: кажется, все здесь, наоборот, сделано так, чтобы ни у кого не было сомнений — перед нами проза, сжатая до минимальных фрагментов, но все-таки проза: об этом говорит и язык Дейча, подчеркнуто разговорный, даже упрощенный, обязательность фабулы в тех текстах, что не обращаются к описанию пейзажа, да и многое другое. Для контраста можно вспомнить и другую израильскую прозу — например, Александра Гольдштейна, романы которого словно расплавлены левантийским солнцем. Дейч находится на противоположном полюсе, да и визуальные метафоры (такие яркие у Гольдштейна) ему скорее не даются: «Зимнее солнце — ватно-марлевое. Хирург небесным пинцетом приподнимает случайного прохожего и двигает его по квадратам-кварталам. <…> Люди скользят в пространстве, оставляя в кильватере тусклый зеркальный след». Эта картина способна удивить разве что своей нарочитостью. Но когда в тексте возникают персонажи (вроде безумного г-на Коэна, везде таскающего с собой табуретку), текст оживает: видно, что ему легче держаться на «человеческом материале», тем более таком, в присутствии которого мир готов показать свою беззлобную абсурдность. Эта чувствительность к повседневному абсурду вкупе с жанровыми и некоторыми другими особенностями роднит прозу Дейча с прозой Линор Горалик, хотя между ними есть, как минимум, одно важное различие: абсурд Дейча, в сущности, ничем не грозит его героям — скорее, наоборот, он способен расцветить повседневное существование новыми красками, в то время как у Горалик абсурд зачастую опасен и едва ли не смертоносен (тут можно вспомнить последние ее книги — «Валерия» и «Устное народное творчество обитателей сектора М1»).  А вот как относиться к этому различию — думаю, решать читателю.