Горм, сын Хёрдакнута - Петр Воробьев

– Лежи тихо, – сказал Гнупа, вместе с Гормом опуская голову летучей твари. – Горм, найди пару обломков копья в полсажени, привяжем к сломанному месту.

– А чем привяжем?

– Сплел тогда Вали.страшные узы,крепкие узысвязал из кишок.[106]

Вдохновившись прорицанием вёльвы, драугр запустил руку в распоротый ударом секиры или меча живот мертвому корнаку и вытащил кишки.

– Отдай мои кишки! – не очень разборчиво (впрочем, без большей части губ, удивительно, что хоть как-то) возмутился корнак.

– Как тот ехидный скальд сложил… «Он пригляделся – точно. Кишек нет[107],» – уже из неизвестного Горму источника воспроизвел разлагавшийся ярл. – Посмотрите только на этого выпендрялу… Да на что они тебе? Жевать будешь, изо рта все равно выпадет! Давай лучше копье, а то где мы еще такого раругга найдем?

– Кого найдем? – удивился Горм.

Гнупа уже собрался было объяснять, но чавкающе-шипящую речь драугра остановило приближение еще одного существа, ехавшего верхом на длинной приземистой зверюге, напоминавшей крысу, только размером никак не меньше, чем с большерогого оленя. На ездовом животном местами сохранилась шерсть, но правый бок был частью налысо ошпарен, частью обуглен до костей неведомым жутким жаром. Ездоку тоже досталось, две его длинных руки были сломаны и безжизненно висели по сторонам покрытого плотно облегаемого доспехами туловища. Правда, двумя другими длинными руками он уверенно держал поводья.

– Кром, а это еще кто? – опять удивился Горм.

От упоминания имени бога, при жизни ничего не просившего, а после смерти ничего не обещавшего, по бескрайней равнине, усыпанной трупами и тут и там утыканной развалинами замков и крепостей, словно прошла волна небытия, через темный гребень которой мерцающе проглядывала какая-то смутно различимая иная явь (или навь).

– Чего не знаю, того не знаю, но бойцовая крыса кого попало возить не будет, – поделился Гнупа. – Ты тут про валькирий спрашивал…

Мертвенный свет корня в небе (если нависавшее сверху можно было назвать этим словом) померк. Не кто попало на бойцовой крысе с ожиданием поднял голову, наглухо закрытую вычурным шлемом, ввысь. Там, подобно до слез неправильному во всех отношениях облаку, на большом расстоянии плыло отталкивающе жирное тело, местами прикрытое доспехами, увы, недостаточно, чтобы скрыть его тошнотворно однозначную принадлежность к женскому полу. «Если кому духом послабее такое ночью померещится, точно с дев на коз перейдет,» – прикинул Горм. В каждой покрытой складками дряблого сала руке мерзкая особь держала по четыре покойника. За плечами одного из них висела тряпка на палке. На полотне еще были различимы три сцепленных треугольника. Мерзость пронесла левую руку мимо шеи, где у вторых, третьих, и так далее подбородков были свои вторые и третьи подбородки. Кулак остановился у лица. Над толстомясыми просторами щек придирчиво сощурился заплывший поросячий глаз. Разглядев покойников получше, особь разжала пальцы. Мертвые тела медленно заскользили вниз. Ездок на бойцовой крысе слез с длинного седла на низкой и широкой, частично ошпаренной спине твари и странной походкой – на каждой из ног было по одному дополнительному колену – пошел к предположительному месту трупоприземления. Горм увидел, что доспехи четверорукого на самом деле были частью тела, как панцирь у жука или кузнечика. Тем временем, вторая жирная рука была поднесена к труднопредставимой жути лица, но следующие трупы, встреченные еще менее одобрительным прищуром, отправились прямиком в широко распахнувшийся рот с невероятным количеством зубов. Удовлетворенно жуя и роняя маслянистые слюни, валькирия поплыла дальше.

– Да, так что ты здесь делаешь? – спросил Гнупа, помогая корнаку подняться.

Вдвоем, они принялись привязывать обломки копий по обе стороны от сломанного позвонка в шее раругга, используя злосчастные корначьи кишки в качестве веревок. Раругг, одним глазом смотревший за их работой, зашипел, словно кто-то развел пары в небольшом водомете.

– Кром, хороший вопрос! – ответил Горм. – Что я здесь делаю?

При повторном упоминании имени дающего храбрость, сделалась тьма.

– Шлем в серебре с чернью, это чья ж такая работа? – раздался во тьме хриплый пропитой голос.

– Не все ли равно, чья, серебро есть серебро, тащи сюда, – ответил другой голос, тоже пропитой, но сиплый.

– Погоди, у него и на доспехе все пластины с тем же серебром, да и меч, чай, ничего, дай, вытащим. А ну пшла отсюда, псина!

Раздался крайне знакомый Горму громовой лай. За ним последовали рычание, клацание зубов, проклятия, хрип, звук хлещущей жидкости, и глухой лязг падения на что-то твердое чего-то тяжелого.

– Секирой, секирой псину! – надсаживался третий голос.

Хоть тьма и довольно спокойное место, но дольше в ней оставаться не стоило – кто-то собирался обидеть пёсика. Ярл сделал усилие и повернул взор под таким углом к яви, что та вновь стала видимой и ощутимой. Прямо перед его глазами предстали свежезалитые кровью булыжники. Мостовая качалась, как корабельный настил. Горм попытался встать, но с первой попытки не преуспел. Ярл приложил дополнительное усилие, сбросил со спины труп – покойник ощутимо пованивал, видимо, перед смертью, его кишки опорожнились, – и наконец поднялся, широко расставив ступни, чтобы качка не сбила с ног. Кто-то лизнул его руку. Левое колено почти не держало вес и болело настолько пронзительно, что колотье в груди от каждого вздоха в сравнении оказывалось совершенно пренебрежимым. Рядом, ощетинив слипшиеся в подобия сосулек остатки гривы и обнажив клыки, стоял Хан. С его морды капала кровь, у ног валялся еще один труп с перегрызенным горлом. Строго говоря, место, где только что лежал Горм, было одним из немногих, где трупы не валялись. Стоя кто по щиколотку, кто по колено в мертвых телах, в некотором отдалении пешие воины продолжали битву, устало и замедленно обмениваясь ударами. Поближе, шагах в трех, пара незнакомых дружинников, один с топором, другой с копьем, все набиралась храбрости напасть на одну полуживую собаку, к которой теперь присоединился ее полумертвый хозяин, левой рукой вытащивший из ножен рунный клинок Рагнара.

– Смотри, сам выкопался, нам меньше работы. Слушай, ты, в серебряном шлеме, мы тебя небольно убьем, как одолжение. Меч твой больно хорош, – просипел нерешительный воин с топором.

Было похоже, что он пытался сам себя приободрить. Горм крутанул мечом и сделал шаг вперед, приволакивая левую ногу. Хан, низко рыча, на трех лапах последовал за хозяином.

– А может, они с псом уже убитые? Смотри, кровищи сколько! – второй воин, державший копье обеими руками, отпустил левую, чтобы погладить висевший на брюхе оловянный оберег в виде виселицы.

Этого мига неуверенности хватило, чтобы наконечник копья нырнул вниз, и пес в прыжке бросился на копейщика. Горм отклонился от удара (к его счастью, для этого пришлось ступить вправо), и, пока сиплый возвращал топор, уколол его жалом меча в живот. Кольчуга, не иначе, была скована наспех, кольца нарезаны из проволоки, их концы не склепаны, и дешевая поспешная работа не выдержала давления лезвия из многослойной рунной стали с тайной закалкой Ингельри.

– Твоя правда, – сказал Горм дружиннику, уронившему топор, поскольку обе руки срочно понадобились, чтобы держать в них кучу внутренностей.

В голове ярла пронеслось незваное: «Он пригляделся – точно: кишек нет.» Горм закончил:

– Меч хорош, – и с этими словами, перехватил рукоять обратным хватом и вонзил оружие Рагнара в спину копейщика, боровшегося с Ханом на мостовой.

– Ярл жив! – закричал знакомый голос.

Один из усталых воинов шагах в десяти в сторону Поприща Дрого, короткой улицы, ведшей от ворот прямо ко дворцу, отвлекся на крик и пропустил дробящий удар кузнечным молотком, впечатавший наносье ему в переносицу. Свалив врага, Кнур, у которого кровь теперь текла по обе стороны лица, нелепо задирая ноги, чтобы не увязнуть в мертвецах, побежал к Горму. За ним, на ходу отбиваясь от полудесятка еле державшихся на ногах неприятелей, потянулись крепко помятый Родульф, сменивший чужой молот на пару чужих же топоров, Щеня с шестопером и щитом, Кривой, неразлучный с собственным молотом, подарком Кнура, Снари, вздымавший меч в непривычной для него левой руке, Скегги с двуручной секирой, Сигур, каким-то образом ухитрившийся держать щит, не снимая руки с перевязи, и Ингимунд, на котором, на удивление, не было ни царапины. Не вполне обоснованно приободренные возвращением Горма в явь, его дружинники довольно легко избавились от преследователей, последний из которых вообще раздумал воевать и бросился было в бега, но Сигур уложил его подхваченным с земли и низко пущенным вдогон копьем.