Есть, господин президент! - Лев Гурский

Я поманил пальцем академика, подождал, пока его инвалидское кресло окажется с моей стороны стола, и показал гостю фокус.

Полчаса назад, прибираясь на столе, я легкомысленно смахнул крошки от пирожного в верхний ящик, совсем забыв про тараканов. И зря. Вероятно, три оставшихся участника бегов отыскали — вслед за покойным ныне Васютинским — лазейку из коробки, выползли и жадно накинулись на крошки. Каждому, подозреваю, достались неравные доли добычи. Поэтому когда я вскоре сунулся в ящик за карандашом, вопрос о власти моя троица уже для себя решила. Из бумажных обрывков, ластиков, зубочисток, канцелярских скрепок и прочего мусора Титкин с Сычевым сооружали Никандрову некое подобие трона. Сейчас тараканий царь или президент, заняв позицию, проводил что-то вроде совещания своей Администрации и на тараканьем языке раздавал указания аппарату…

— Изящно, — с кислой улыбкой произнес академик. — Но ничего чудесного. Самоорганизация в колониях членистоногих — это вполне в рамках современной биологической науки. Правда, я читал у кого-то из французов или бельгийцев, что тараканье сообщество выстроено по демократическим принципам. А ваши кремлевские особи, я смотрю, выбрали себе принцип властной пирамиды. Что ж, и не такое бывает. В жизни, молодой человек, вообще много забавного, успевай только уворачиваться. К нам в Академию как-то раз явился один горец — тоже весьма забавный шарлатан. На голубом глазу уверял нас, что живет больше пятисот лет, и даже рассказал пару любопытных анекдотов о Торквемаде и Лойоле.

— И что с ним стало дальше?

— Да черт его знает, — пожал плечами Ганский, — делся куда-то. Обратно в горы свои, наверное, полез. У него ведь не было ни московской регистрации, ни документов. Как, впрочем, и у многих других шарлатанов. Вы думаете, ими движет бескорыстная любовь к истине? Накось выкуси! Квартирный вопрос — вот что им покоя не дает. Они почему-то вбили себе в головы, что Академия всесильна, что мы может сделать жилплощадь им и их гениальным деткам после пары дешевых фокусов. И ведь злятся, когда мы их посылаем. Ну нет никакого врожденного пирокинеза! И ватеркинеза врожденного нет! И не умеют младенцы гнуть ложки взглядом!

— А как насчет феноменов… э-э-э… благоприобретенных? — забросил я свою главную удочку. — Скажем, к примеру, обычный человек облучился — и стал человеком-пауком. Или, допустим, кто-нибудь съел что-нибудь необыкновенное — и сразу обрел невероятные способности. Такого наукой не зафиксировано?

На лице лауреата Нобелевской премии появилось выражение скорби.

— К великой моей печали и тоске, — сообщил Ганский, — город Лос-Анджелес находится вне сейсмоопасной зоны. И шансы, что треклятый Голливуд со всеми его блокбастерами однажды провалится в тартарары, я как физик оцениваю крайне невысоко. А жаль, ой как жаль! Из-за него у нынешней молодежи такая каша в голове!

Академик выставил вперед единственную руку. Сморщенная желтоватая ладонь оказалась прямо у меня под носом.

— Вот, — сказал он, — извольте удостовериться. Я, Марат Ганский, сильно облучался несколько раз, причем однажды хватанул столько бэр, что думал — подохну. Но выжил. Выжил и сделался, заметьте, не человеком-пауком, а человеком-инвалидом — в полном соответствии с законами радиологии. Кстати, прецеденты, когда человек, съев что-то волшебное, в реальности совершает что-то волшебное, мировой науке тоже неизвестны… Хотя нет, пожалуй, вру. Один такой случай из личной практики имел место.

Академик объехал вокруг стола, взял газетный лист и, ловко действуя рукой, культей и плечом, за несколько секунд соорудил из газеты веселенькую панамку.

— В 1957 году — сообщил мне Ганский, — я, бедный аспирант ФИАНа, вместе с друзьями пошел в ресторан «Пекин». Он тогда только открылся, и я был там впервые. Я уж запамятовал, по какому поводу мы собрались. В упор не помню, где мы раздобыли деньги на ресторан. И, конечно же, из башки моей за давностью лет вылетело, какое вино мы тогда пили… А вот еду — помню самым отчетливым образом. Нам принесли такое бесподобное мясо со специями, что словами выразить невозможно. Это было нечто фантастическое, феерическое по вкусу, какой-то полет, какое-то чувство небывалого кайфа, пока жуешь его и глотаешь. Да, безусловно, умом я понимаю: сработал контраст между моим жалким аспирантским меню — макароны, консервы, хлеб — и творением профессионального повара. Но в науке, согласитесь, важны не привходящие обстоятельства, важен конкретный результат… Короче говоря, в тот же вечер я пришел из ресторана к себе в общежитие и закончил одну работку по квантовой электродинамике. Три месяца она мне не давалась, хоть тресни, а тут вдруг — вжик! — накатило, и я доделал ее за полтора часа. Между прочим, именно за ту статью я через много лет получил чертову Нобелевку…

Одним движением Ганский смял газетную панаму в бумажный ком.

— Мне восемьдесят, — сурово сказал он. — Я остался без одной ноги и одной руки. У меня вырезаны треть желудка и половина кишок. Мне давным-давно нельзя никакого мяса — ни со специями, ни без. Мне вообще нельзя ничего, кроме слабого чая и рисовой кашки. Знаете, когда я в последний раз я катался на велосипеде? Году, наверное, в семьдесят четвертом или семьдесят пятом. А нормальная эрекция у меня последний раз была, наверное, лет двадцать тому назад. И вот теперь эта дура из газеты обещает всем козерогам — а значит и мне — наилучший день для велосипедных прогулок, счастливых знакомств, бурного секса и приятного аппетита… Ух, как же я ненавижу эту лженауку!

Ни слова больше не говоря, нобелевский лауреат кинул бумажный ком мне на стол и с громким жужжанием выехал прочь из кабинета.

Дверь хлопнула. Я мысленно подвел итоги блиц-визита академика. Никаких чудес, как и следовало догадаться, мне не объяснили. Ни малейшего просвета. Никакого вам естествознания в мире духов. Похоже, с официальной наукой марьяж по моему вопросу у меня не заладился. Посмотрим, чем порадует наука неофициальная.

— Софья Андреевна, — сказал я в телефонную трубку, — гляньте, пожалуйста: кто в России сегодня числится в популярных научных неформалах? Отыщите мне любимцев публики, самых-самых.

— Сейчас найдем. — Худякова не выразила ни малейшего удивления. Она пощелкала у себя клавиатурой и подвела баланс: — Самых-самых, по рейтингам, трое. Нурмаков, Мамбетов и Бекташев.

— Славян, что ли, совсем нет? — заскучал я. — Одни азиаты?

— Есть еще Фоменко, — неуверенно предложила секретарша.

— Не надо Фоменко! — забраковал я. — Этого фрукта я уже накушался. То есть да, мы ценим его добрые намерения и высокий патриотизм, но звать его не стоит. У меня мозги пухнут. Я не хочу теорий про то, что итальянский Леонардо и русский Валентин Серов — один и тот же человек, и, стало быть, «Джоконда» и «Девочка с персиками» — одна и та же картина. Пусть он чешет в Лувр с этими идеями и сносит крыши французам… А кроме него, Софья Андреевна, у вас кто-нибудь еще остался в резерве?