Есть, господин президент! - Лев Гурский

— Это не мы хотели нанять тебя, а подлинный Макс Кунце, — напомнил мне Лаптев. — Это его была идея — искать манускрипт. Это он, а не я выловил тебя из Интернета, так что мне оставалось просто следовать его плану. Была, правда, одна загвоздка: я не знаю немецкого. Но ведь и ты его не знаешь, верно? Кунце с тобой все равно собирался общаться по-русски. Поэтому здесь у меня сложностей не было. Легкий акцент, пара немецких словечек — и я уже из Кессельштейна… А вот с книгой, тут, Яна, наоборот, — дело оказалось сложнее, чем я думал. То есть вначале все выглядело проще простого, а потом начало запутываться…

Макс сделал долгую паузу. На его лбу выступил целый горный массив из морщинок и мелких складок, отчего вид у капитана сразу стал озадаченный и забавный — как у молодого ученого тюленя.

— Что в чем запуталось? — Я невежливо ткнула тюленя в бок. — Раз начал, то уж договаривай, не тяни резину. Ты хочешь сказать, что сперва в историю с книгой не верил, а затем вдруг поверил?

Мой тычок вывел его из ступора. Пришлось Максу договаривать.

— Не то чтобы я совсем поверил, — медленно подбирая слова, сказал он, — но… Видишь ли, Яна, нападение на Окрошкина плохо вписывается в общую картину. Что-то не сходится. Какое-то звено мы упустили… И потом еще эти пирожные, по древнему рецепту Парацельса… Ты ведь тоже заметила, как они подействовали на твою кошку? На самом деле ты же Пулю не дрессировала?

— Ни секунды! — открестилась я. — С какой стати мне мучить родную кису? Мы же не в цирке. Пульхерия знает, где ее чашка и где туалет — и все, хватит с нее цивилизации.

— Именно так я и подумал. — Лаптев кивнул. — Мне все больше кажется, что мой тезка Кунце сам кое-что не знает о той чертовой книге. Или забыл мне рассказать… а может, просто побоялся, что я его приму за психа. Жаль, не удастся допросить его еще раз. Сейчас уж, наверное, папа грузит его в санитарный самолет — долечиваться на родине. Подальше от Лубянки. Хорошо еще, старик Кунце не поднял скандала — чтоб не осложнять наших дипотношений в день первого визита их герцога в Москву… Впрочем, для тебя это все неважно. Ты ведь теперь тоже свободна.

Макс вытащил из кожаной сумки пачку тысячерублевых купюр, перетянутых резинкой, калькулятор и две бумажки, смахивающие на ведомости. Деловито понажимал кнопочки. Что-то вписал в одну из бумажек. Отсчитал часть купюр, освободив их из-под резинки. А затем пододвинул мне деньги, ведомости и шариковую ручку.

— Распишись здесь и здесь. — Лаптев дважды показал пальцем. — Сначала за твой гонорар, я пересчитал евро в рубли по курсу. Три дня твоей работы оплачены, как договаривались… А сейчас вот тут поставь автограф — насчет ответственности за неразглашение. Извини, Яночка, это наша стандартная форма, не я ее придумал…

Я без колебаний расписалась, где надо, добросовестно пересчитала банкноты, сложила их в сумочку и с улыбкой сказала Максу:

— Мерси. Люблю аккуратность в бухгалтерии. Надеюсь, ваша контора и дальше не кинет меня при финансовых расчетах. Ссоры со мной из-за денег — самое противное, учти на будущее… Ладно, пора собираться. Ты не забыл, что мы сегодня едем в больницу к Адаму Васильевичу?

Лаптев захлопал глазами. Лицо его перестало быть озадаченным и сделалось очумелым. Ура-ура. Думаю, я смогла наконец взять у капитана маленький реванш за три дня его непрерывной лжи.

— В каком смысле «дальше»? — изумленно выдохнул он. — Что значит «на будущее» и «едем»? Погоди, Яна, что-то я в толк не возьму. Ты же сама мне только что… Ты… Ты… Ты это серьезно? Ты хочешь мне сказать, что передумала? Что все-таки не отказываешься с нами работать? Уже зная, что я не мирный Макс Кунце из Кессельштейна, а скверный Макс Лаптев из ФСБ?

— Ничего я не передумала, — тоном гордой леди Гамильтон объявила я. — С чего ты, собственно, взял, что я вообще хотела отказаться от работы? У меня и в мыслях такого никогда не было. Ну да, Кунце меня устраивал больше, чем ты в обнимку с вашим железным Феликсом. Но я, в отличие от некоторых, не привыкла менять решений. Я не бросаю начатое на полдороге. И уж тем более сейчас, когда пострадал Окрошкин — скорее всего, из-за нас…

На одураченного Лаптева приятно было смотреть: хоть мелкий и символический, а все-таки праздничек для моего самолюбия.

— Так чего же ты мне целый час закатывала тут истерику? — с обидой спросил он. — Зачем тогда в щеку вцепилась, как кошка?

— Одно другому не мешает, — любезно ответила я ему. — Терпи, казак. Во-первых, у меня принцип — не оставлять вранье безнаказанным. Во-вторых, я дама чувствительная и мне тоже нужна разрядка. Ну и психология играет какую-никакую роль. Это в-третьих. Чем сильнее ваш брат ощущает вину, тем легче вас обламывать. Неужели твоя жена этим не пользуется? Да если бы не моя буйная истерика, ты бы мне и половины из всего не рассказал. Что, нет? Напрягись и прояви честность. Рассказал бы? А? Макс в задумчивости почесал затылок.

— Бог его знает, — честно признался он. — По обстоятельствам, Яна. Может, и умолчал бы кое о чем, но для твоей же собственной пользы. Вот, допустим, на столбе написано: «Не влезай — убьет!». Ты же послушаешься? Именно. И в нашем деле — то же самое. Безопаснее для здоровья в некоторые вещи не влезать.

— Но ведь я уже влезла, — напомнила я Лаптеву. — Поздняк метаться, дорогуша, я давно на столбе. Так что для безопасности моего здоровья можешь мне выдать из казны не слишком боевое оружие. Не огнестрельное, упаси боже, а что-нибудь легонькое, вроде полицейского шокера. Я бы захватила из дома свой, но он последнее время барахлит, не держит заряд. Да ты не бойся, Макс, я с ним хорошо умею управляться.

— Этого-то я как раз и боюсь, — пробормотал Лаптев, уже в который раз машинально касаясь пластыря на щеке…

Полчаса спустя я — приглаженная, надушенная, в полной боевой раскраске и с сумочкой наперевес — стояла у дверей лифта на седьмом и ждала Макса. Тот запаздывал; наверное, все пытался сложить из кожаной куртки и джинсов строгий вечерний костюм. Компанию мне пока составлял загорелый господин импортного вида, одетый со вкусом, но без глупых модельных изысков. Подобным сухопарым седым элегантным крепышам можно дать от пятидесяти до семидесяти. Приблизительно так я всегда представляла себе тигра Большого Бизнеса откуда-нибудь из джунглей Уолл-стрит.

Ни Макс, ни лифт не спешили приходить. Тем временем тигр с Уолл-стрит вел себя все более загадочно. Сперва он просто вытягивал шею и задирал голову, глядя на потолок. Затем начал еще опасливо прислушался. Я было решила, что он хочет заранее уловить звуки опускающейся кабины, но вскоре смекнула: его беспокоит тяжелое ритмичное громыханье с восьмого этажа. Я-то сама уже притерпелась к этим звукам, зная их происхождение.