Павел I без ретуши - Елена Лелина

— Как вам нравятся, князь, наши русские актеры? — но, не получив ответа, повторил свой вопрос по-немецки.

Вместо ответа гордый иностранец, обратившись к своему приставу, сказал ему:

— Как дерзки у вас молодые люди! Они так смело навязываются со своими разговорами.

— Ах ты немецкая свинья! Я сам русский князь, — закричал вспыльчивый Щербатов и ударил своею палкою по лицу надменного немца.

Окровавленного, его увезли домой, но уже не во дворец, а в лучшую гостиницу, куда перевезли все его вещи. Встревоженный Зубов доложил тотчас же о случившемся неприятном происшествии и объяснил, что он считает теперь неприличным битого князя поместить во дворце и должен был для него приготовить другое помещение. На другой день императрица через Зубова послала ему табакерку с своим портретом и с изъявлением крайнего сожаления о случившемся. Князь, приняв с признательностью подарок императрицы, поблагодарил Зубова за случившееся с ним, намекнув, что он найдет время с ним рассчитаться, и уехал за границу.

Молодой Щербатов был отставлен из полка с запрещением въезжать в столицу. По восшествии на престол Павел Петрович вызвал его из деревни и определил в тот же полк с пожалованием чинами против сверстников. Князь Зубов, находясь за границей, получил от оскорбленного в России немецкого князя вызов на дуэль: тот, считая себя не вправе стреляться за Щербатова, переслал ему вызов. Императору было известно об этом, и когда князь Щербатов просился у него в отпуск за границу, то он приказал дать ему на дорогу пять тысяч рублей. Когда Щербатов по возвращении представлялся государю, он был очень доволен и спросил его: «Что, убил немецкую свинью?» На что тот отвечал утвердительно.

Однажды император Павел ехал по Петербургу, за его экипажем следовал верхом Кутлубицкий; он издали приметил карету, ехавшую навстречу государю. И так как в то время все экипажи… избегали встречи с государем, завидевши его, сворачивали в другие улицы, то Николаю Осиповичу пришло на мысль, что это какая-нибудь провинциальная. Когда карета поравнялась с государем, дверки отворились, и на ступеньках появилась дама, горбатая спереди и сзади. Государь хотел отвечать поклоном на ее приветствие: но он вдруг отворотился и надулся. Кутлубицкий, заметив неудовольствие государя, поспешил догнать экипаж и узнал у лакея об имени и месте жительства барыни. Императору понравилась расторопность Кутлубицкого. Он подозвал его рукой к себе и спросил:

— Что это за дама?

— Польская графиня такая-то.

— Зачем она сидела на ступеньках?

— Это так показалось вашему величеству, потому что она горбата спереди и сзади.

По возвращении во дворец государь приказал Кутлубицкому узнать, зачем приехала эта графиня в Петербург. Оказалось, что она имела значительный процесс в Сенате о поместье, состоявшем из нескольких тысяч душ, продолжавшийся уже лет десять. Она уже несколько раз, по приглашению своих знакомых, приезжает в Петербург для окончания этого дела; но, несмотря на обещания, оно все не оканчивается. Государь на другой день поутру послал Кутлубицкого к генерал-прокурору князю Куракину сказать, чтобы он не выпускал сенаторов из присутствия, пока они не кончат того процесса, и чтобы он сам привез к государю решение по оному.

Николай Осипович застал князя Куракина в уборной, окруженного обер-секретарями; они хотели удалиться, видя в нем посланника Павла, но он просил их остаться и при них передал приказание императора. Разумеется, дело было кончено в тот же день и в пользу графини.

Из жизнеописания Павла I, составленного Георгом Танненбергом:

Андрей Васильевич Гудович, бывший генерал-адъютант отца его [Павла], императора Петра III, по кончине сего государя жил в Малороссии в деревнях своих в покойной незнаемости частного человека в кругу некоторых только родственников своих. Едва миновались приготовления к коронованию [Павла I] и совершилось сие самое, как собственноручным, в самых благоволительных выражениях писанным императорским рескриптом приглашен был уединенный воин из тихого своего жилища ко двору. С разными чувствами оставил верный слуга покойного государя мирные поля, которые 35 лет были безмолвными свидетелями его горести и слез, пролитых в память добродетельного императора. Как скоро Павлу донесли о прибытии его в столицу, то вышел он в самые передние покои дворца своего навстречу ему, обнял его с тронутым и чувствительным сердцем, прижал к груди своей и оросил лицо его своими слезами. Потом повел его в покой свои, в котором был сходный портрет отца его Петра III, поставил сединою убеленного почтенного служителя его против него, возложил на него первый орден империи своей и, указывая на портрет отца своего, сказал ему: «Возложение сего ордена много бы потеряло без присутствия этого государя». Чувствам читателей предоставляю судить о взаимных ощущениях при сем случае.

Из «Записок» литератора Якова Ивановича Де-Санглена:

На Царицыном лугу учил император Павел Преображенский баталион А. В. Запольского. Баталион учился дурно. Император прогневался и прогнал его с плац-парада. Теперь, по приказанию, выходит из Садовой улицы, чрез бывший тогда мостик, баталион Семеновского полка графа Головкина. Едва император, у которого гнев еще не простыл, завидел этот баталион, как уже кричал: «Дурно, дурно!» Головкин, обратясь к баталиону, ободрял солдат словами: «Хорошо, ребята! хорошо». Император продолжал кричать: «Дурно, дурно!» Головкин повторял: «Хорошо, хорошо». А когда император прибавил: «Скверно, гадко!», Головкин скомандовал: «Стой! направо кругом марш!» и ушел с плац-парада, опять по Садовой улице. Император, обратившись к Палену, сказал:

— Что он делает? Воротите его!

Граф Пален нагоняет Головкина и приказывает ему от имени императора возвратиться.

— Доложите его величеству, — отвечал Головкин, — он прогневался на Преображенский баталион, мои солдаты идут исправно. Император кричит: «дурно», я: «хорошо!». Люди собьются, и в самом деле будет (не хорошо) дурно. Я нынче императору своего баталиона не покажу.

Как ни старался граф Пален его уговорить, но Головкин все шел с своим баталионом в казармы. Граф Пален возвратился и рассказал ответ Головкина.

— Тьфу! — вскричал император. — Какой сердитый немец[108]! Однако он прав! Да ведь и ты из немцев, помири нас, пригласи Головкина ко мне отобедать. […]

Вот еще анекдот, свидетельствующий об удивительной горячности государя и всегдашней готовности исправлять им самим испорченное. Павел Васильевич Чичагов, по обширным своим математическим сведениям, твердости характера и возвышенности духа, заслужил уже в первых чинах общее уважение флотских офицеров, независимо от того, что отец его, Василий Яковлевич, в царствование Екатерины с отличием командовал флотом, был полным адмиралом и кавалером орденов Св. Андрея Первозванного и Св. Георгия 1-й степени, что в то время ценилось очень высоко.