Павел I без ретуши - Елена Лелина

Из мемуаров Леонтия Леонтьевича Беннигсена:

Весть о кончине Павла с быстротою молнии пронеслась по всему городу еще ночью. Кто сам был очевидцем этого события, тому трудно составить себе понятие о том впечатлении и о той радости, какие овладели умами всего населения столицы. Все считали этот день днем избавления от бед, тяготевших над ними целых четыре года. Каждый чувствовал, что миновало это ужасное время, уступив место более счастливому будущему, какого ожидали от воцарения Александра I. Лишь только рассвело, как улицы наполнились народом. Знакомые и незнакомые обнимались между собой и поздравляли друг друга с счастьем — и общим, и частным для каждого порознь.

Из «Записок» Александра Николаевича Вельяминова-Зернова:

В 9 часов утра на улицах была такая суматоха, какой никогда не запомнят. К вечеру во всем городе не стало шампанского. Один не самый богатый погребщик продал его в тот день на 60 000 рублей. Пировали во всех трактирах. Приятели приглашали в свои кружки людей вовсе незнакомых и напивались допьяна, повторяя беспрестанно радостные клики в комнатах, на улицах, на площадях. В то же утро появились на многих круглые шляпы и другие запрещенные при Павле наряды; встречавшиеся, размахивая платками и шляпами, кричали им «браво». Весь город, имевший более 300 000 жителей, походил на дом умалишенных.

Из «Юношеских воспоминаний» Евгения Вюртембергского:

Утром 12 (24) марта г-н фон Требра встретил меня известием о кончине императора Павла, и еще в этот самый день узнал я от множества отовсюду стекавшихся к нам знакомых о ходе главнейших событий. Не раньше как через восемь дней появился я снова при дворе и был там свидетелем, как любезно держал себя со всеми молодой монарх. Кротость нового правления счастливила все сердца, и при этом повторилось то же, что в первые века христианства, то есть что злейшие враги мирились между собою.

Похороны

Из «Записок» Марии Сергеевны Мухановой:

Похороны же императора Павла[101] были очень печальны, но особенно тем, что никто не показывал никакого сожаления об его кончине. Плакал только мой отец, помнивший его расположение к себе, и еще один, неизвестно почему, гренадер. По возвращении с похорон императрица Мария Феодоровна спросила моего отца, какое впечатление на народ сделали эти похороны. Тут отец мой должен был один раз в жизни изменить правде. Всех более огорчалась этим равнодушием великая княжна Мария Павловна, которая во время отпевания несколько раз падала без чувств.

Из «Юношеских воспоминаний» Евгения Вюртембергского:

…не нахожу нужным обстоятельно изображать картину пышной церемонии при погребении императора. Длинный поезд двигался весьма дальним окольным путем из Михайловского дворца, через Васильевский остров, к крепостной церкви[102], новому месту погребения царей. Моя траурная шляпа своими длинными, низко спускавшимися полями заслонявшая мне зрение, и плащ, спутывавший мои ноги, мешали мне ступать во время шествия позади царской фамилии, которую я несколько раз, спотыкаясь, обгонял и потом валился с ног у самой похоронной колесницы. Окружающие ее, несмотря на трагический характер торжества, не могли воздержаться от смеха при всех этих несчастных случаях, беспрестанно со мной повторявшихся, и раз великий князь Константин сам отвел меня на мое место, говоря: «Держись за меня крепко, чтоб опять тебе не попасть в беду». Впрочем, еще до меня, говорят, случилось зловещее происшествие: с рыцарем, изображавшим радость по поводу нового воцарения, от тяжести его золотых доспехов сделалось дурно, и он упал с лошади, что было принято суеверным народом за дурное предзнаменование.

Судьба заговорщиков

Из «Записок» Николая Александровича Саблукова:

Однажды утром во время обычного доклада государю [императору Александру I] Пален был чрезвычайно взволнован и с нескрываемым раздражением стал жаловаться его величеству, что императрица-мать возбуждает народ против него и других участников заговора, выставляя напоказ в воспитательном доме иконы с надписями вызывающего характера. Государь, желая узнать, в чем дело, велел послать за моим отцом. Злополучные иконы были привезены во дворец, и вызывающая надпись оказалась текстом из Священного Писания, взятым, насколько помню, из Книги Царств[103].

Императрица-мать была крайне возмущена этим поступком Палена, позволившим себе обвинять мать в глазах сына, и заявила свое неудовольствие Александру. Император, со своей стороны, высказал это графу Палену в таком твердом и решительном тоне, что последний не знал, что отвечать, от удивления.

На следующем параде Пален имел чрезвычайно недовольный вид и говорил в крайне резком, несдержанном тоне. Впоследствии даже рассказывали, что он делал довольно неосторожные намеки на свою власть и на возможность «возводить и низводить монархов с престола». Трудно допустить, чтобы такой человек, как Пален, мог высказать такую бестактную неосторожность, тем не менее в тот же вечер об этом уже говорили в обществе.

Как бы то ни было, достоверно только то, что, когда на другой день в обычный час Пален приехал на парад… и собирался выходить из экипажа, к нему подошел флигель-адъютант государя и по высочайшему повелению предложил ему выехать из города и удалиться в свое курляндское имение.

Пален повиновался, не ответив ни единого слова.

В высочайшем приказе было объявлено, что «генерал от кавалерии граф Пален увольняется от службы», и в тот же день вечером князю [Платону] Зубову также предложено оставить Петербург и удалиться в свои поместья. Последний тоже беспрекословно повиновался.

Таким образом, в силу одного слова юного и робкого монарха сошли со сцены эти два человека, которые возвели его на престол, питая, по-видимому, надежду царствовать вместе с ним.

Из «Записок» Александра Федоровича Лонжерона:

Гвардейские офицеры, принимавшие участие в заговоре, один за другим попали в немилость и были удалены так, что по истечении года никого из заговорщиков не осталось в столице… […]

Падение Палена летом 1801 года было делом рук императрицы. Она знала достаточно о происходившем во время убийства Павла для того, чтобы страдать при мысли о том, что граф занимает выдающееся положение при непосредственной близости к Александру.

Из «Записок» Адама Ежи Чарторыйского: