Сталинские кочевники: власть и голод в Казахстане - Роберт Киндлер

что их заставляют отдавать скот, но и на произвольное применение этих мер (типичную черту советских кампаний такого рода): никто не мог сказать точно, кто и что должен отдать[1404]. В официальных постановлениях и прессе утверждалось, будто речь идёт только о возврате животных, предоставленных населению в первой половине 1930-х гг. в качестве «ссуды», чтобы компенсировать последствия тогдашних «перегибов»[1405]. Однако никаких записей о том, какие хозяйства сколько скота получили в неразберихе голодных лет, чаще всего не существовало. Многие уезжали, забирая скот с собой, другие просто отказывались его возвращать[1406]. В отдельных случаях жалобы казахов даже удовлетворялись, но, тем не менее, фактически степное население во второй раз подверглось экспроприации, и после коллективизации была предпринята новая широкомасштабная попытка переустройства в степи.

Она затронула и организационную форму колхозов. После страшного опыта начала 1930-х гг. большинство степных колхозов создавались как ТОЗы. Теперь львиную долю этих организаций преобразовали в артели — гораздо сильнее интегрированную форму коллективного хозяйства[1407]. Для их членов это означало, что впредь им позволят держать меньше скота. Колхозы, находившиеся в пустынной безводной местности, планировалось перевести в более подходящие районы[1408]. Это было особенно необходимо в западном Казахстане. Здесь во многих местах ситуация выглядела так же, как в Забурунском сельсовете Денгизского района, где осенью 1939 г. всё население ещё вело полукочевой образ жизни, а материальными следами двадцати лет советской власти служили не больше десятка старых домов-развалюх и несколько никуда не годных, обветшалых, пустующих землянок[1409].

До переселения, однако, следовало установить, где должны находиться «хозяйственные центры» этих колхозов[1410]. В 1939–1940 гг. во всех кочевых районах республики колхозам были назначены «точки оседания»[1411]. В отличие от грандиозных планов десятилетней давности, нынешние требовали только постоянного местопребывания административных и главных хозяйственных зданий.

При устройстве «хозяйственных центров» плановики столкнулись с теми же проблемами, которые в своё время мешали кампании перевода на оседлость: не хватало не только стройматериалов и точной информации о качестве земель и пастбищ, но и знаний о запасах и источниках воды[1412]. Работники соответствующих отделов казахского Наркомата земледелия не располагали гидрологическими картами и понятия не имели, где искать родники и колодцы[1413]. Привычно звучала жалоба раздосадованного товарища из наркомата в сентябре 1938 г.: «Нужно сказать, что Москва центральным Казахстаном не занимается»[1414].

Центр проявлял известное равнодушие и к вопросу воспитания из степняка «нового человека», не требуя от жителей Казахстана идейной верности: ему было достаточно, чтобы они стали послушными подданными, то есть делали то, что им прикажут. От этих притязаний большевики никогда не отказывались. Они не расставались с испытанными инструментами административного нажима и репрессий, не прекращали возлагать структурно непосильные задачи на колхозы. Но принуждение носило в сущности прагматичный характер. Один казахский колхозный председатель, когда его критиковали за упущения в области ликвидации безграмотности среди взрослых, привёл в свою защиту железное оправдание: дескать, из-за плохого ликбеза его под суд не отдадут, а вот за невыполнение планов посевной — наверняка[1415].

Тем не менее интерес центра к территории Казахской ССР не угас, а совсем наоборот: Казахстан наряду с Сибирью стал одним из главных мест массовой ссылки 1930–1940-х гг.[1416] «Кулаки», «социально чуждые элементы», целые этнические группы (армяне, корейцы, позже — немцы и чеченцы) составляли контингент «спецпоселений» и казахских лагерей Гулага, прежде всего гигантского Карлага[1417]. Чем больше людей депортировалось в степь, тем больше влияния приобретал НКВД, чьи могущественные плановые ведомства конкурировали за скудные ресурсы с казахскими учреждениями, занимавшимися колхозным строительством[1418]. Заключённым и спецпоселенцам предстояло воплотить в жизнь проект, который большевики с самого начала вынашивали в связи с казахской территорией: распахать степь[1419]. По крайней мере, в центральном Казахстане коренное население уже не играло значительной роли в планах «освоения» «пустующего» пространства. Большевики предоставили это своим узникам и ссыльным[1420]. По выражению О.В. Хлевнюка, эти несчастные были «наркотиком», который опьянял советских плановиков, заставляя уверовать в осуществимость абсурдных целей пятилетних планов[1421].

Негостеприимная степь готовила депортированным чрезвычайно тяжкие испытания. В 1930-е гг. многие из них боялись за свою жизнь. «Кроме того, люди мы оседлые, а не кочевники, мы не привыкли к таким климатическим и бытовым условиям, к которым веками привыкали местные жители… Поэтому для нас в настоящее время и в дальнейшей перспективе ожидается только голодная смерть», — писал Молотову в 1937 г. один кореец[1422]. Отношения между коренным населением и его новыми соседями были натянутыми. Некоторые ссыльные позже вспоминали, что казахи поначалу считали их «людоедами» и «головорезами»[1423].

Поскольку многих депортированных приписывали к уже существующим колхозам, репрессивный аппарат приобретал все больше влияния на казахское население и в районах размещения ссыльных главенствовал над «гражданскими» административными структурами. За несколько лет густая сеть лагерей и спецпоселений опутала степь. Гулаг и его посёлки вместе с соответствующими комендатурами представляли ныне костяк советской власти в центральном Казахстане[1424]. Кейт Браун утверждает, что разделение степи на зоны оградами, лагерями и спецпоселениями иммобилизовало как репрессированных, так и «свободных» казахов[1425]. На лагерных территориях, естественно, кочевые миграции стали невозможны, за их пределами пастбищные площади и кочевые маршруты тоже сокращались. Правда, после голода в центральных степных районах жило так мало казахов, что оставшейся в их распоряжении земли, при всех сокращениях, хватало для удовлетворения их потребностей. Верно и обратное: вынужденная неподвижность общества, запертого в лагерях и спецпоселениях, позволяла последним кочевникам влачить своё жалкое существование[1426].

На внутреннем фронте

С началом Второй мировой войны кочевничество в Казахстане пережило настоящее возрождение[1427]. С зимы 1941–1942 гг. поголовье скота стало стремительно расти, потому что сотни тысяч голов эвакуировались из областей, оказавшихся под угрозой наступления вермахта[1428]. Казахские большевики хотели сделать свою республику «важнейшей животноводческой базой страны»[1429]. Но для громадных стад не хватало ни стойл, ни кормов. Единственная возможность сохранить эвакуированный скот заключалась в его отгоне на летние и зимние пастбища. Даже в тех областях, где уже несколько лет не происходило сколько-нибудь заслуживающих упоминания кочевок, казахи снова вернулись к традиционному способу хозяйствования[1430]. Впервые после голода крупные стада пошли по «старым» степным кочевым маршрутам[1431]. Число скота, круглогодично содержавшегося под открытым небом, постепенно увеличивалось и в 1944–1945 гг. составило почти половину всего поголовья[1432].

Правда, значительная доля эвакуированных животных пала. Они десятками тысяч