Сталинские кочевники: власть и голод в Казахстане - Роберт Киндлер

К таким же выводам пришёл уполномоченный КПК по Казахстану Шарангович. В июне 1934 г. он потребовал упразднить оседкомы, поскольку те ни с кадровой, ни с организационной точки зрения не способны выполнять свои задачи, тогда как все прочие организации, сталкиваясь с проблемами, связанными с беженцами, кивают на оседкомы и всякую дальнейшую работу прекращают. Подобное бездействие, утверждал Шарангович, имеет роковые последствия: хотя каждый год составляются планы и контрольные цифры по притоку возвращающихся откочевников в Казахстан, никто не знает, сколько на самом деле вернулось хозяйств и где они пребывают. Притом «характерно» (по его словам), что среди вернувшихся находится множество «кулаков» и «баев», которые организуют в Казахстане «бродяжничество» и новые откочёвки[1323]. Прошло, однако, ещё больше года, прежде чем столь порицаемые оседкомы были действительно упразднены, а их полномочия переданы Наркомату земледелия[1324].

Киселёв и его коллеги, не ограничиваясь критическими замечаниями, выработали рекомендации по организации оседания в будущем. Их советы мало чем отличались от уже известных концепций: они предлагали продолжать оседание, но при этом обращать больше внимания на местные условия, отказаться от «административных мер» и лучше контактировать с населением[1325]. Они также ратовали за культурное «цивилизование» казахов и отводили оседанию главную роль в советизации степи. Данную позицию поддерживал в первую очередь Совет Национальностей ЦИК СССР, который и создал комиссию Киселёва.

Руководители этого практически не имевшего влияния органа[1326] всеми средствами старались вдохнуть в кампанию оседания новую жизнь и поставить её под свой контроль. В сентябре 1935 г. они устроили первое всесоюзное совещание по вопросам оседания. В Москву съехались представители всех республик, краёв и областей, на чьей территории жили кочевники. Секретарь Совета Национальностей А.И. Хацкевич открыл дебаты замечанием, что неправильно это — строить социализм, когда население кочует. «Что вы можете сделать на верблюде, — вопрошал он, — что вы можете сделать с человеком, который сидит на боках верблюда или на его спине?»[1327] Но, очевидно, главы партии и государства его возмущения не разделяли (больше). Вскоре стало ясно, что никто не собирается помещать оседание в список приоритетных задач. Оно стало одним из многих советских проектов, по поводу которых делались красиво звучащие заявления о намерениях, но за реализацию которых никто не хотел брать на себя ответственность, не говоря уже о выделении достаточных средств. Финансирование оседания осталось делом отдельных республик, а союзный Наркомат земледелия, несмотря на постановления и призывы, говорившие совсем другое, ограничился почти символическим вкладом — несколькими сотнями тысяч рублей в год. Не лучше обстояло дело и с поисками «веского голоса», который привлёк бы внимание к данной теме в ключевых органах власти[1328]. Наконец, пришлось признать, что все прежние достижения в жилищном строительстве для кочевников — колосс на глиняных ногах, поскольку кочевники используют дома под стойла для скота, а сами в основном живут в юртах[1329]. При таких обстоятельствах неудивительно, что желание заниматься оседанием у местных функционеров неуклонно сходило на нет[1330].

Через несколько месяцев, в январе 1936 г., состоялось новое совещание, но особым прогрессом никто похвастаться не мог. Нужно прямо сказать, признал Хацкевич, что дело оседания стоит и в ряде мест пущено на самотёк[1331]. То же самое он мог бы сказать и о дебатах, погрязших в мелочах. На главные вопросы участники обсуждения не находили ответов. Это касалось, например, проблемы водоснабжения, которая вечно оставалась без внимания — либо из-за нехватки специалистов, либо потому, что строительство жилых домов и скотных дворов позволяло быстрее продемонстрировать зримые «успехи», либо ввиду того, что инвестиции на орошение в Средней Азии, служившие объектом ожесточённой борьбы, главным образом направлялись в хлопководческие районы, а не в нерентабельную степную зону[1332]. Жалобы казахских представителей, годами пытавшихся заинтересовать этим вопросом оба центральных московских наркомата («НКЗ РСФСР говорит, что это не его дело, идите в НКЗ СССР, а когда мы приходили в НКЗ СССР, то нам говорят, идите в НКЗ РСФСР»), Хацкевич невозмутимо парировал: «Дело, стоящее миллионы, интересующее всю республику, нельзя делать в аппаратном порядке»[1333]. Тут он затронул важный момент: функционеры, «механически» соблюдавшие предписанный порядок прохождения дела по инстанциям, показывали этим, что сами не считают его важным. Успеха добивались лишь те товарищи, которые прибегали к неформальным методам и договорённостям[1334].

В конце концов дебаты заглохли. Заключения и обширные материалы комиссии Киселёва тоже отправились в архив. (Москве от неё, видимо, нужна была просто «инвентаризация» после кризиса.) Сталинское руководство проявляло к оседанию недостаточно интереса, да и многие казахи из центральных степных областей не стремились стать оседлыми, даже если это могло быть для них экономически выгодно. «…Большинство казахов, около 70–80%, которые вышли из жив[отноводческих] районов, вернулись в свои жив[отноводческие] районы, и даже из того места, где мы их посадили на производство зерна. Здесь есть та отрицательная сторона, что эти кочевники хотят побыть на родной земле. Они имеют 1–2–3 головы скота, и они хотят держать его там, где они родились», — объяснял Кулумбетов[1335]. Никакого конкретного руководства к действию он из этого наблюдения не вывел, лишь подчеркнул: «Мы абсолютно не думаем в ряде кочевых районов проводить какие-либо мероприятия для насаждения посёлков для оседания»[1336].

Высокопоставленные партийные и государственные руководители отныне только изредка призывали проявлять больше активности в вопросе оседания. Исаев, например, в июне 1936 г. писал в циркуляре облисполкомам Казахстана: «По имеющимся, правда, отрывочным данным, видно, что Вы в этом году перестали заниматься вопросами оседания и устройства возвращающихся откочевщиков. Может быть, Вы полагаете, что это уже законченное дело? Это неверно»[1337]. Однако это письмо знаменовало не ренессанс организованного оседания, а начало кампании придирчивого расследования деятельности оседкомов Наркомата земледелия под предлогом «упущений» при оседании[1338]. Результаты проверки выявили плачевную картину. Оседанием откочевников в Южно-Казахстанской области занимались в основном «второстепенные лица», которые «разбазаривали» отпущенные средства[1339]. В Актюбинской области ответственные товарищи не имели представления, где и в каких условиях живут вернувшиеся откочевники[1340]. Больше 10% выделенных на оседание средств пошло на подкуп колхозных председателей и других активистов, чтобы репатриантов хотя бы приняли в колхозы. В других местах на эти деньги были построены дома для представителей районной администрации; в Чуйском районе — приобретены граммофоны для награждения заслуженных председателей колхозов[1341].

Растраты можно было частично пресечь, но, как быть с оседанием дальше, никто не знал. «Совершенно непонятно», что теперь будет с этим вопросом, писал Исаев