Последний бой - Стивен Майкл Стирлинг

бесконечный список мертвых или умирающих миров, на некоторых из которых было еще несколько выживших, которых предстояло взять на борт кораблям коммодора, на других — немного пригодного для спасения материала, а на большинстве не было ничего, кроме пыли, пепла и костей или радиоактивного фона веществ с длительным сроком полураспада. Многие из личного состава эскадрильи потеряли всякую надежду. Некоторые покончили с собой, другие пытались, но коммодор Перес не позволила им. Она была деспотом, безжалостным и холодным, готовым на все, что угодно, лишь бы эти скрипучие, разнокалиберные, переполненные ржавые ведра продолжали ползти к очередному приземлению на планету.

Пока они не достигли Арарата.

Никто не знал, как изначально назывался Арарат, но все знали, что он был мельконианским, а изрытые воронками могилы городов и весей и искореженные остовы боевых бронированных машин, усеявшие его поверхность, с ужасающей ясностью показывали, что с ним произошло. Никому не нравилась мысль о поселении на мельконианском мире, но корабли экспедиции разваливались на части, а криосистемы, поддерживающие домашних животных и половину пассажиров–людей, стали опасно ненадежными. Кроме того, Арарат был первым найденным ими миром, который все еще был пригоден для жизни. Здесь никто не использовал сжигатели миров, пыль или биологическое оружие. Они просто убили все, что двигалось — включая самих себя — по старинке.

И вот, несмотря на немыслимые трудности, коммодор Перес доставила свой разношерстный отряд принудительно собранных выживших в мир, где они действительно могли жить. Она выбрала место с плодородной почвой и большим количеством воды, подальше от наиболее опасных радиоактивных объектов, и наблюдала за размораживанием своих замороженных пассажиров —как животных, так и людей — и успешным оплодотворением первого поколения животных из генетического банка Баттерси. И как только она это сделала, она вышла под три луны Арарата весенней ночью, на третий местный год существования колонии, и сложила с себя полномочия, приставив игольник к виску и нажав на спуск.

Она не оставила никаких объяснений, никакого дневника или капитанского журнала. Никто никогда не узнает, что заставило ее взяться за эту невыполнимую задачу. Все, что нашли руководители колонии — это написанная от руки записка, в которой им предписывалось никогда не возводить и не разрешать никому устанавливать памятники в ее честь.

Джексон остановился в конце борозды, чтобы вытереть лоб, а Самсон фыркнул и вскинул голову. Молодой человек подошел ближе к большому коню, чтобы погладить его потную шею, и оглянулся на восток. Город Лэндинг был слишком далеко, чтобы он мог разглядеть его отсюда, но его глаза могли различить горную вершину, возвышавшуюся над ним, и ему не нужно было видеть ее, чтобы представить себе простой белый камень на могиле, венчавший холм за мэрией. Джексон часто задавался вопросом, какого ужасного демона Изабелла Перес пыталась искупить, что вообще она могла такого совершить, чтобы потребовать такой чудовищной реституции, но колония выполнила ее последнюю просьбу. У нее не было и не будет мемориала. Был только этот пустой, безымянный камень... и свежесрезанные цветы, которые кладут на него каждое утро весной и летом, и вечнозеленые ветви зимой.

Он еще раз покачал головой, на прощание потрепал Самсона по шее, затем отступил за плуг, натянул поводья и прищелкнул языком, обращаясь к большому жеребцу.

Я вижу сны, и даже в своих снах я чувствую боль и пустоту. Рядом со мной нет никого, нет искры общего человеческого понимания. Есть только я, и я одинок.

Я мертв. Я должен быть мертв — я хочу быть мертвым — и все же я вижу сны. Мне снится, что там, где ничего не должно быть, есть движение, и я ощущаю присутствие других людей. Какая-то часть меня пытается отогнать сон, проснуться и найти остальных, потому что остаются мои последние приказы, и эта беспокойная часть меня чувствует ненависть, жажду выполнить эти приказы, если кто-то из Врагов выживет. Но другая часть меня видит и другие воспоминания — воспоминания о пылающих городах, о мирных жителях противника, кричащих, пока они горят. Я помню бомбежки, помню, как мои гусеницы топтали магазины, фермы и пахотные земли, помню матерей, бегущих со своими щенками на руках, в то время как безжалостная паутина моих трассеров тянется к ним...

О, да. Я помню. И та часть меня, которая помнит, жаждет убежать от снов и навсегда погрузиться в милосердную, свободную от чувства вины черноту забвения.

Коммандер Тарск-на-Марукан оглядел обшарпанную комнату для совещаний на том, что когда-то было имперским крейсером Старквест... когда Старквест принадлежал военному флоту, а Империя претендовала на них обоих. Теперь осталась только эта жалкая кучка выживших, и даже гордый, никогда не терпевший поражений Старквест сложил оружие. Его основную батарею вырвали, чтобы освободить место для оборудования жизнеобеспечения, магазины опустошены чтобы вместить семена и рассаду, для которых, возможно, никогда не найдется подходящей почвы. Он сохранил свою противоракетную оборону, хотя с годами ее эффективность стала сомнительной, но ни одного наступательного оружия. Капитан Джарман принял это решение в самом начале, решив выпотрошить оружие Старквеста, в то время как его собственный корабль Солнечное сердце сохранил свое. Задачей Солнечного сердца было защищать корабли беженцев, включая Старквест, и он делал это до тех пор, пока флотилия не подошла слишком близко к мертвому человеческому миру. Тарск не знал, как его назвали люди — в астронавигационной базе данных Старквеста у него был только каталожный номер — но оперативная группа, атаковавшая его, хорошо выполнила свою работу. Датчики сообщили об этом с расстояния в один световой час, но на орбите было слишком много обломков. Когда капитан Джарман на Солнечном сердце приблизился к планете в поисках любой добычи, которую можно было найти, последняя автоматическая оружейная платформа мертвой планеты уничтожила его корабль в космосе.

И вот Тарск обнаружил, что командует всеми оставшимися в живых мельконцами. О, где-то могли быть и другие изолированные очаги, поскольку Империя была огромной, но таких очагов не могло быть много, мало-мальски крупных, поскольку команды убийц людей тоже хорошо справлялись со своей задачей. Тарск больше не мог сосчитать мертвые планеты, которые он видел, как человеческие, так и мельконианские, и каждое утро он созывал Безымянную Четверку, чтобы проклясть дураков с обеих сторон, которые довели их всех до такого состояния.

— Вы подтвердили свои предположения? — спросил он Дурак-На-Хорула, и инженер Старквеста дернул ушами в горьком знаке согласия.

— Я знаю, что у нас не было выбора, коммандер, но этот последний прыжок был просто непосильным для систем. Мы сможем совершить еще один — максимум. Мы можем потерять один или два транспорта, но большинство из них на один прыжок способны. Но что потом? — он прижал уши и обнажил клыки в безрадостной вызывающей улыбке.

— Понятно. — Тарск откинулся на спинку