Все, кого мы убили. Книга 2 - Олег Алифанов

– Некоторые и самому разуму приписывают природную основу, связывая таким способом их в единое целое при самом общем рассмотрении.

– И я сторонник единства сущностей, но от обратного: полагая логос и в самом языке природы. Для философа «скиндапс» ничего не значит, ибо в нём не заложено разумного смысла, но разве не может существовать механизма более высокого порядка, который именуем мы законом природы, где слово действует без преломления разума? Помните, мы говорили о пустоте? Пустоте в трёх измерениях пространства. Мы в состоянии их пощупать нашим разумом. Но представьте себе, Алексей, что мы лишены некоей иной меры, кою нельзя исчислить аршинами или четвериками – другого первопричинного свойства большого мира, который объёмнее нашего. В материальности его нет, но это не значит, что его нет совсем. Труднее всего узреть пустоту, труднее всего осознать её существование, не видя контура сосуда, окружающего её. Но пустота для нас – это жизненный эфир для других. Воздух для рыбы – смертельная пустота, а для нас – источник существования. Как верно рассудили вы о необходимости математически измыслить некое связующее звено, но вы рассуждали в границах материи, я же…

– Что же это за сущность? Не тяните, ради всего святого.

– Да ведь вы и сами знаете. Это измерение слова, логоса. Измерение познания, мысли, идеи. Измерение побуждения, воли, желания.

– Нельзя сказать, что мы совсем не осознаем мира идей!

– Осознаём, но не осязаем. Большое усилие разума и движение духа необходимо, чтобы представить то, чего нет. У нас только пять чувств, но разум строит нам шестое и остальные, сколько их ещё могло бы быть. Мы осознаём мир идей по частям, разрозненными кусками, это лоскуты, за которыми мы не зрим единого покрова, охватывающего весь мир.

– Не всё так скверно. Единого Бога мы ведь уразумели. Хотя он неизмерим и непознаваем.

– Надеюсь, вы искренни в своём рассуждении, но не точны. Ведь Бог явлен нам в Откровениях. И общается с нами языком событий.

– Древо познания – то измерение, кое первые люди могли ощущать непосредственно.

– Вы точно следуете моей нити. Или, вернее, нити Боэция Дакийского, – с этими словами он вручил мне старую книгу, – который утверждал, что наш язык лишь отражает мир, тем отличаясь от языка первичного, что отображал его во всей полноте. На своём языке мы говорим не о самом предмете, а о тени предмета. Почему – вопрос особенный. Каким-то образом люди заступили за черту, ведшую, вероятно, к разрушению самой основы мироздания – жизни. Господь умерил наши способности, или возвёл барьер между частями мира, ограничив вселенную людей пространством и материей, лишив её измерения идей. По счастью, за нами осталась способность ткать чувства, способные познавать. Некоторым нужен движитель науки, другим непосредственное вхождение в область прямого познания.

Я предпочёл не спрашивать, какому пути предназначен каждый из нас. Убеждение в том, что его путь короче и прямее, сохранилось в нём неизменным.

– Наука выведет нас. Не сейчас и не скоро. Впрочем, это моя вера.

– Наука поработит нас. Вспомните книгу Еноха. Кто дал нам магию знаний? Ангелы, падкие до женщин – прельстившиеся телесным. Чтобы иметь рабов, поставлявших бы им земные блага, они обучили людей таинствам науки: от агрономии до астрономии, подменив истинные таинства. Они – демоны ада, заставившие нас прокладывать туннели во тьме подземелий. Они дали нам инструменты для дробления скал, и мы радуемся, что быстрее можем копать дальше вглубь в свете новых газовых фонарей при помощи усовершенствованных мотыг. А мы сотворены летать! Летать, Алексей! Если осознаем своё рабство и выйдем на свет. Нам не нужны их мотыги и фонари, якобы делающие наше прозябание под землёй счастливее! Мы могли бы воспарить к свету сами! И нет, нет. Мы – можем! Надо лишь отречься от нашего наследства. Но сперва следует хотя бы сменить направление и двинуться не вниз, куда копать немного легче, а вверх, зная, точнее, веря, что солнечный свет там. И там есть, где расправить крылья.

Рукой он указал на горизонт, где готовилось уже встать солнце мира, ночь совсем кончилась, а с нею и наши беседы, Серапион спешил к заутрене.

– Так кто же бился в последних битвах? И кто победил?

– Добро или зло? То, что в лечебных дозах добро, в больших – яд, – ответил он спокойно, словно бы мы говорили сейчас о чём-то обыденном. – Огонь, обогревающий жилище добр, но может и спалить это жилище. Но пепел удобрит оливу, и снова станет добром. Продолжить можете сами. Надеюсь, мои свитки помогут вам.

Затянувшееся прощание выдавало взаимное наше предчувствие: нам не суждено более увидеться.

16. 1812

Краткий доклад Прохора выдавал такое его разумение: мы ведём военные действия.

– Карнаухов отправлен в Константинополь под конвоем надёжного человека, брат мой там приглядит, чтобы он не забыл уплыть в Одессу. Надёжному тому человеку дадено семь рублей турецкими деньгами и кинжал в четыре рубля, в чём имеется расписочка… Артамонова словили третьего дня. Содержат в старой каменоломне. У входа – пара часовых. Выкрасть его – дело нехитрое. Что до Голуа, то его дважды возили из консульства, какие-то места глядеть, но всякий раз возвращали. И, вот ещё что, о библиотеке… Сдаётся, что молчание ваше никому не нужно…

Дожил! Ладно Беранже, но теперь и Прохор без двойного смысла в своих речах не обходился. Я с каким-то благоговением принял протянутую мне драгоценную рукопись «Silentum…» словно взял своё будущее наконец в свои руки, за миг до того готовые схватиться за голову. И секретарь мой, лукаво улыбавшийся, кажется, догадывался о настоящей этой для меня ценности.

– А вся библиотека мне не по зубам-с – охраны дюже много, – сетовал он. – Там уж недели три работа кипит днём и ночью-с, и сам Себастьяни лично ходит присматривать. А возят всё на разных кораблях, понемногу, на один-два пробрался, пять с полтиной истратил на матросню, а всё выследить трудно-с!

– А что ты в Лавре пытался присвоить? – неожиданно для него спросил я.

– А кодекс ангелов, – без запинки отвечал он. – Да не себе присвоить, а вам, то есть, Обществу вашему. Да и то ладно, что немцам не достался. Приятель-то ваш спохватился, и отобрал-с.

– Почему ты его называешь кодексом ангелов?

– Не я – немцы его искали, вот я и подумал, что важная, должно, вещь…

Выдав ему немедленно два золотых, я велел отложить книжную охоту, потребовав готовить побег Артамонова. Поначалу на лице Прохора застыл немой вопрос, зачем это нужно, но он оставил его при себе, удовольствовавшись выданной мной наградой, и поведал, что место, где держат художника, дурно, так что долго там он не протянет, и, как натура нервическая, сдохнет от скуки. Тут же принялся развивать он идею, что египетские фрески взялись от того, что художников запирали внутри пирамид, и те от нечего делать тешили своё тщеславие будущими шедеврами. Мне стоило труда прервать его нелепые рассуждения.