Все, кого мы убили. Книга 2 - Олег Алифанов

– Они подложили шесть листов, и тот, кто прочитает их с зеркалом – умрёт в муках, – закончил он. Поднятая ладонь его предрешила мой вопрос. – Первое известно из описи. Второе моя догадка. Знаете, что есть эта книга?

– Сочинение Митридата?

– Совокупность отдельных листов, частично на неизвестных языках, а частично состоящая из магических сочетаний известных знаков. Она не переплетена, но количество этих листов известно точно. Опись, делавшаяся прежним хранителем вскоре после отбытия визитёров, отличается от прошлой на шесть листов, и объяснить это он не сумел, после чего, как видно, принялся исследовать дело подробно. Сие его и сгубило. Впрочем, оставляю вам выбор, верить моим рассуждениям, кои осмысливал я не один год, или пренебречь ими. А теперь прощайте, и не обращайтесь ко мне более за сим вопросом. Власть моя над той частью хранилища близится к концу.

Словно давая время одуматься, тихие ветра толкали меня по Архипелагу от острова к острову в неведомое будущее.

Десятка два вполне безопасных листков «Одесского Вестника», пожертвованные мне в посольстве, должны были развлечь меня в пути новыми и старыми вестями с родины. Первый же принёс мне разочарование и боль, сменившуюся страхом. Я с трудом мог заставить себя перечитать несколько главных строк длинного некролога, уведомлявших о том, что градоначальник Керчь-Еникальский Иван Алексеевич Стемпковский, скончался скоропостижно в декабре минувшего года от чахотки и похоронен в часовне на вершине горы Митридат, где раскопанная им Пантикапея. Ужас заставил меня метаться по тесной палубе как в клетке, стоило мне осознать, что был он лишь сорока трёх лет. Выходило, что пытался спасти я от смерти – не напрасно провидя это – почившего уже человека.

А знал ли о судьбе несчастного Стемпковского Себастьяни, когда я торговался с ним? Если нет, то по вскрытию сего факта справедливо обвинит он меня в грязном обмане. Если да, то всё одно – обвинит, притворившись недостаточно осведомлённым в момент сделки. Кстати, почему на моё предложение написать сопроводительное письмо к Ивану Алексеевичу ответил он насмешливым отказом? Знал, наверняка знал, не мог не знать, ведь Стемпковский – персона не последняя. Но тогда почему пошёл на сделку? И теперь я тоже мог не сомневаться: встречи с ним мне лучше избегать, слишком неопределённым может стать её итог.

Всё запуталось донельзя: то, что видел я исходом, оказалось лишь полустанком на пути жизни. На Родосе сделал я остановку, налево была Яффа, прямо – Египет. Мне требовался совет, и никто, кроме доброго друга Серапиона, не мог утишить моих волнений.

15. Лавра

– Вы так скоро покинули меня, что я испугался, не обидел ли чем вас? – первым делом поинтересовался он ещё издали.

– И оказались недалёки от истины, – с радостью обнял я его троекратно, – впрочем, я хотел лишь расспросить одного человека в Каире и тотчас вернуться к вам, да судьба распорядилась иначе.

Едва только мы разомкнули объятия, он повёл меня в пустую трапезную и первым делом дал напиться прекрасной воды, а после поставил предо мною большой кусок пирога. На мой рассказ он поначалу лишь качал головой, но после заметил я, что какая-то дума отразилась на его челе. Он однако терпеливо выслушал, прежде чем спросить:

– В прошлый раз вы приезжали не один, а в сопровождении некоего человека. Он и нынче с вами?

– Прохор Хлебников, мой… помощник, он остался в Египте с поручениями, – удивился я такому началу, и не сразу понял даже, о ком он вопрошает, ибо мысли мои целиком занимали фигуры иные.

Серапион покивал, помолчал и вдруг спросил:

– Он странный, сей ваш помощник, вы не находите?

– Нахожу, иначе не позвал бы его с собой прочь из Одессы, – скрывая раздражение за долгой работой челюстей, согласился я, ибо не терплю, когда кто-то вмешивается в дела, кои почитаю целиком за свои. – Талантливый малый, сметлив и отважен. Предан, но без подобострастия, всегда под рукой, но не назойлив. Неразговорчив, но уж если скажет что – задумаешься. Я ведь его кучером встретил, когда от нашего каравана отбился к Прозоровскому. – Вкратце пересказав историю нашего знакомства, я особенно упомянул, как выручал меня Прохор у князя. Мне казалось, рассказ должен позабавить собеседника, но монах только чуть натужно улыбнулся.

– Весьма сметлив, – кивнул Серапион. – Простите, что невольно заставил вас объясняться. Да вот причина: он приезжал к нам сюда зимой, с какими-то немцами.

– На жизнь зарабатывал проводником, пока я в остроге обретался. Должно, вспомнил ямщицкую долю.

– Проводником! – всплеснул руками он. – Да как бы не так. Я не мог в толк взять поначалу, кто у них за главного. Он всем умело распоряжался, да я и не подал вида, что тут что-то неладно, ведь полагал его за вашего сотрудника.

– Ну, с некоторых пор то недалеко от истины, – подтвердил я.

– Он упрямо добивался библиотеки, но не столько для своих спутников, сколько для себя, а после пытался утаить найденный там пергамент.

– Украсть? – удивился я, ибо хотя хитростью Прохор мог дать фору любому, но на руку всегда оставался чист.

– Ну, в этом я его не смею обвинять, – поспешил успокоить он, чуть смешавшись. – Видите ли, Алексей Петрович, в здешних обителях библиотечное дело поставлено из рук вон. Я вызвался присматривать за хранилищем после того случая. Да что говорить, пойдёмте, лучше взгляните сами, – Серапион показал рукой и встал, мне ничего не оставалось, как не слишком охотно последовать за ним. – Он прятал манускрипты под рубаху, а когда я застал его за этим, то объяснил, что желал только вынести их из библиотеки, чтобы изучить с коллегами тут же, в монастыре, в более удобном месте. И тем оправдался, ибо в самом деле работать там невозможно.

– Что ж, грустная история ваша лишь подтверждает предположения, заронённые ещё Муравьёвым, – ответил я. – Все получают задание отыскать какой-либо документ или книгу, мой Прохор, видать, не оказался исключением из общего правила. Он сносился со своим братом в Константинополе, дабы через него подать весть обо мне в посольство, вот, верно, и получил распоряжение, как до него какой-нибудь купец Коробейников. А до денег он весьма охоч, так что уговорить его нетрудно. Это огорчает меня, но не тревожит, ибо любая определённость лучше неведения.

Когда мы взошли на верхушку башни, где сохраняется библиотека Саввинской Лавры, отворили нам сырую и тёмную комнатку, в которой узенькая бойница заменяла окно; по двум стенам шкафы, и в них как попало стояли книги, на полу же – кипа растрёпанных бумаг. Я заглянул в этот хлам и увидел много пергаментов.