Все, кого мы убили. Книга 2 - Олег Алифанов

– Тебе задача, пока я буду с Карно по душам беседовать: разведай обстановку, как лучше его освободить. Попробуй передать ему записку, а лучше на словах, мол, пусть держит язык за зубами, особенно про находки князя. На всё про всё тебе неделя, четыре соверена и три шкалика с раствором Либиха.

– Красок бы ему принесть, да много не надо, там натура одна, чёрная.

– Вот бери её и рисуй, где мой любимый француз обосновался.

Вёрстах в сорока вверх по Нилу вёл тот новые раскопки. Барка одолела эту дистанцию за непостижимые два дня и три ночи против течения, ветра и умения гребцов подгадывать ночлег к большому селению, где, если изредка выпадет такой случай, по контракту должны были получать они свежего мяса.

Подымаясь на берег, я заметил несколько полуобтёсанных гранитных камней и остатки древнего крыльца. Я увидел на самой первой скале колоссальную рельефную картину самого древнего Египетского стиля, изображающую две женские фигуры в покрывалах, стоящие перед Анубисом. С трудом я мог разобрать кое-что из начертания двух фараонических имён. За этою скалою открылась мне гробовая пещера с отличными героическими рельефами, легко забелёнными; тут я мог разобрать имя Фараона Рамзеса IV. Издалека мне почудилось какое-то движение там, наверху, и это развеяло последние сомнения, идти ли туда.

Целый ряд пещер открылся мне в полувысоте горы. Достигнув её, я увидел обширные и живописные каменоломни. Сознавая, что местность сию могу я более никогда не посетить, я решился осмотреть здешние примечательности, тем паче что Жан-Луи вполне мог обретаться в одной из пещер. Сопровождавшие меня арабы запалили факелы, потому как свет не проникал дальше комнаты, имевшей пятнадцать шагов в поперечнике. Пещера, в которую я вошёл, настоящий спэос, столь же совершенный, как и в Бенигассане или в Элетие; все стены были покрыты изящными рельефами, видимыми только на правой от входа стене, остальные были замазаны штукатуркой, снятие которой покажет ещё лучше сбережённые картины. Те, которые видны, представляли земледельческие сцены; стада пасутся и резвятся по лугам; волы орут землю; ослы бредут навьюченные хлебом и плодами; всё это обрисовано и раскрашено очень живо. В средней стене я обнаружил закруглённый ниш, поддерживаемый двумя колоннами по бокам; они, вероятно, принадлежали к греческой эпохе, потому что капители колонн украшены аканфовыми листьями, а не лотосовыми и пальмовыми. Тут же находился погребальный колодезь.

К этой комнате прилегала другая, также с погребальным колодезем, но под особым сводом. Во втором спэосе человеческие фигуры были представлены в полроста; в нише другой комнаты стояли две статуи, но уже обезображенные; на дверном проспекте этой комнаты я нашёл два начертания имён фараонов, которые находятся также в таблице Абидосской и принадлежат XV династии; под ними видно воинственное изображение фараона, немного менее чем в натуральный рост. В третьем спэосе, который заключал три комнаты, рельефы были подобны уже встреченным во втором; направо от входа виден род фальшивой двери, где стена состоит из иероглифических надписей, разделённых на полосы. На большой стене, направо, находилась целая иероглифическая таблица, разделённая на множество полос и очень хорошо сохранившаяся, – вероятно, объяснение рельефных изображений, находящихся по сторонам.

Весь осмотр занял у меня не менее получаса, факелы, не имея питания, вздрагивали последними языками, и мы поспешили прочь из лабиринта. Карно нигде не было, до вечера оставалось всего ничего, но я с удовлетворением понял, что француз всё ещё находился на ложном пути. От входа увидел я фигуру, спускавшуюся в лагерь, и узнал её без труда. Мне ничего не оставалось, как двинуться следом.

– Явились, – Карно не повернулся на мои шаги, – прямо скучно без вас. Какие слухи притащили из Константинополя?

Я откинул полог так, что край его оторвался. Недовольный тем, что эффект моего появления оказался начисто потерян, я сообщил, что его библиотека уже не первая в Египте, но Карно только усмехнулся:

– Тем паче, что моя уже и без того – ваша, вернее, вашего проныры-слуги. Что ещё?

– И слышал я, что вы опять в долгах, – сварливо прибавил я.

– Опять? Вы с ума сошли, Рытин. Разве я когда-то жил по средствам?

– Вы не открыли мне по сию пору главного, – сказал я. – Именно – что вы здесь ищете? Или, спрошу точнее – кого?

– Исполинов, – ответил он неожиданно просто, но по хрипоте в голосе я мог сделать вывод, что признание далось ему непросто. – Раз уж вы сами раскопали без лопаты. Довольны вы теперь?

– Почему же не открыли сразу?

– А вы бы открыли? Разве мы, учёные, не пытаемся скрыть друг от друга свои поиски в надежде обрести славу приоритета?

Я сознавал, что с уст моих сейчас сорвётся глупость, но поделать уже ничего не мог.

– Но речь уже не о славе, а о жизнях многих людей!

Выражение его изменилось с пренебрежительного до презрительного.

– Вам-то, сударь, важна разве чужая жизнь без личной славы? Без того, что вы можете швырнуть презренному свету или положить к ногам любимой, – бросил он как перчатку.

Я вспыхнул. Он и теперь, ещё лучше чем раньше, казалось, ведал мои мысли, тайные порой для меня самого.

– Я не позволю вам играть моими чувствами!

– Полно вам. Вы это уже говорили. Я не чувствами играю, а помыслами. Значит, угадал? Что ж, это нетрудно, я сам не стариком сразу родился, и порывы ваши мне прозрачны.

Он кликнул слуг, и приказал подавать обед. Я тяжело опустился на походный стул в другом конце длинного стола. Странно, но в его шатре я ощущал себя как дома. Два соперника, понимающие друг друга, вовсе не так опасны как иные друзья.

– Но вы не договаривали раньше, несмотря на наш уговор.

– Я вам не лгал, – ответил он голосом уверенного в своей нечестности человека. – А вопросов вы не задавали.

– Что же теперь, когда задаю?

– Теперь вы и так знаете. Ваш секретарь приставил ко мне соглядатая – смышлёного малого. Не будь он таким смышлёным, его давно завалило бы породой, когда он сломал бы шею, оступившись с лесов в раскоп с ножом в спине. Должно быть, ваш секретарь предупредил его о таком исходе… И не такое могло случиться, будь я уверен, что он один. Вообще, вам повезло с помощником. Мне приходилось обходиться одному, пока я не догадался пристроить к делу этого арабского Труффальдино, что так и эдак следит за мной. Это и разумно и законно, раз он получает жалование с двух сторон – пусть и покрутится.

Как не заставляет себя ждать константинопольский кебабджи, слуга тот уже через три минуты открыл крышку шипящего медного чана, и за душистым паром я не мог видеть ни угощения ни того слуги. Карно рекомендовал блюдо как разгоняющее желчь, что будет полезно для моего скифского душеного здоровья.