Система экономических противоречий, или философия нищеты. Том 1 - Пьер Жозеф Прудон

их судах. Однако я продолжаю цитировать господина Рейбо. «Каждое судно, которое отправляется в Ньюфаундленд, принимает на борт от 60 до 70 человек. Из этого числа 12 матросов: остальные — жители деревни, оторванные от сезонных работ, которые, будучи нанятыми в качестве поденщиков для приготовления рыбы, остаются чужими в управлении, от моряков у них лишь ноги и желудок. Однако эти люди появляются в судовой роли[185], где узаконивают обман. Когда дело доходит до защиты института премий (бонусов), их выставляют для учета, они увеличивают численность и способствуют успеху».

Это отвратительное жонглирование! воскликнут, несомненно, некоторые наивные реформаторы. Ладно: проанализируем факт и попытаемся извлечь отсюда общую идею, которая здесь находится.

В принципе, единственный стимул для труда, который может принять наука, — это прибыль. Ибо, если труд не может найти в своем собственном продукте свое вознаграждение, то к тому, что он не стимулируется, от него следует отказаться как можно скорее, и если за этим трудом следует чистый продукт, то абсурдно добавлять бесплатный подарок в этот чистый продукт, тем самым переоценивая стоимость услуги. Применяя этот принцип, я говорю: если служба торгового флота требует только 10,000 матросов, то не следует заставлять ее содержать 15,000; самое простое для правительства — отправить на борт 5,000 призывников на государственные корабли и заставить их составить, как принцев, свои караваны. О чем я говорю? Любое поощрение торгового флота — это прямое приглашение к мошенничеству. Предложение зарплаты за невозможную услугу. Учитывают ли управление (судном), дисциплина, все условия морской торговли эти добавления бесполезного персонала? Что может сделать судовладелец перед лицом правительства, которое предлагает ему непредвиденную возможность захватить на борт людей, в которых он не нуждается? Если министр выбрасывает на улицу сокровища, я виноват в том, что забираю их?…

Таким образом, кое-что заслуживает внимания, теория поощрения происходит непосредственно из теории жертвы; и чтобы не желать, чтобы человек был ответственным, противники конкуренции из-за фатального противоречия их идей вынуждены делать человека иногда божеством, иногда животным. И тогда они удивляются, что общество не откликается на их призыв! Бедные дети! люди никогда не будут лучше или хуже, чем вы их видите, и какими они будут всегда. Как только их привлекают особые блага, они оставляют беспокойство об общем благе: в этом я нахожу их если не честными, то хотя бы достойными оправдания. Это ваша вина, что иногда вы требуете от них большего, чем они должны вам, а иногда вы возбуждаете их жадность наградами, которых они не заслуживают. У человека нет ничего более ценного, чем он сам, и поэтому нет другого закона, кроме его ответственности. Теория самопожертвования, как и теория наград, является теорией мошенников, извращающей общество и мораль; и только поэтому вы ожидаете от жертв или привилегий поддержания порядка, вы создаете в обществе новый антагонизм. Вместо того, чтобы создавать гармонию свободной деятельности людей, вы делаете человека и государство чужим друг другу; командуя союзом, вы вызываете раздор.

Таким образом, вне конкуренции остается только эта альтернатива: поощрение, обман; или жертва, лицемерие.

Таким образом, конкуренция, анализируемая в своем принципе, является источником справедливости; и все же мы увидим, что конкуренция в ее результатах несправедлива.

§ II. Подрывные эффекты конкуренции и разрушение с ее помощью свободы

Царствие небесное силою берется, — сказано в Евангелии, — и употребляющие усилие восхищают его[186]. Эти слова являются аллегорией общества. В обществе, где правит труд, достоинство, богатство и слава находятся в состоянии конкуренции; они — награда сильных, и можно определить конкуренцию, режим силы. Экономисты прошлого первыми не увидели этого противоречия: современные люди были вынуждены его признать.

«Чтобы поднять государство от последней степени варварства до высшей степени великолепия, — писал А. Смит, — достаточно трех вещей: мир, умеренные налоги и администрация, приверженная правосудию. Все остальное обусловлено естественным ходом вещей».

По поводу чего последний переводчик Смита, г-н Бланки, бросил этот мрачный отрывок: «Мы видели, как естественный ход вещей приводит к разрушительным последствиям и создает анархию в производстве, войну за рынки сбыта и разбой в конкуренции. Разделение труда и совершенствование машин, которые должны были обеспечить большому семейству рабочих человеческого рода завоевание некоторого досуга в интересах их достоинства, породили в ряде пунктов лишь отупение и нищету… Когда А. Смит писал это, свобода еще не пришла со своими затруднениями и злоупотреблениями, профессор Глэскоу предвидел только легкости… Смит написал бы (так же), как г-н де Сисмонди, если бы он был свидетелем печального состояния Ирландии и производственных районов Англии в то время, когда мы живем…»

Теперь, государственные публицисты, ежедневные публицисты, верующие и полуверующие, все вы, кто присвоили себе миссию поучать людей, вы слышите эти слова, которые, похоже, привнесены из Иеремии? Вы, наконец, скажете нам, куда вы собираетесь вести цивилизацию? Какой совет вы предлагаете обществу, встревоженной родине?

Но с кем я разговариваю? Министры, журналисты, пономари и педанты! разве этот мир обеспокоен проблемами социальной экономики? разве они слышали о конкуренции?

Один лионец, с душой, закаленной в торговой войне, путешествует по Тоскане. Он отмечает, что ежегодно в этой стране производится от пяти до шести сотен тысяч соломенных шляп стоимостью от 4 до 5 миллионов. Эта отрасль является практически единственным источником существования простых людей. «Почему же, — говорит он себе, — такие легкая культура и производство не были перенесены в Прованс и Лангедок, где климат такой же, как в Тоскане?» — Но, — замечает по этому поводу экономист, — если мы отнимем у крестьян Тосканы их производство, как они будут выживать?

Изготовление черных шелковых простыней стало для Флоренции специальностью, секрет которой она бережно хранила. «Сообразительный производитель из Лиона, изображавший туриста, приехал во Флоренцию и в итоге понял процессы, характерные для ткацкого производства и окраски. Это открытие, вероятно, уменьшит флорентийский экспорт». (Поездка в Италию, М. Фульчирон).

Некогда разведение шелкопряда оставалось за крестьянами Тосканы, которым это помогало жить. «Настало время сельскохозяйственных компаний; они заявили, что шелкопряд в крестьянской спальне не получает ни достаточной вентиляции, ни достаточно ровной температуры, ни должной заботы, как у рабочих, которые его выращивают, и для которых это — единственная профессия. В итоге богатые, умные, щедрые граждане создали под аплодисменты общественности то, что называется бигаттьеры (de bigatti, ver à soie[187])» (де Сисмонди).

А теперь спросите себя, потеряют ли свои рабочие места эти заводчики шелкопряда, эти производители черных простыней и шляп? — Именно: им докажут, что это в их интересах, поскольку они смогут покупать одни и те же продукты с меньшими затратами, чем когда они сами их производят. Вот что такое конкуренция.