Система экономических противоречий, или философия нищеты. Том 1 - Пьер Жозеф Прудон

простой вопрос: как может быть, чтобы наука не соглашалась сама с собой, наука о богатстве с наукой о долге? Так же я спрашиваю у коммунистов: как может принцип, развитие которого является очевидно полезным, быть одновременно вредным?

Говорят: соревнование — это не конкуренция. Прежде всего я замечаю, что это предполагаемое различие относится только к отклонениям того принципа, который привел к убеждению, что существуют два принципа, из которых он состоял. Соревнование — то же самое, что конкуренция; и поскольку мы погружаемся в абстракции, я охотно сделаю это. Нет соревнования без цели, как нет страстного развития без объекта; и так же, как объект любой страсти обязательно аналогичен самой страсти, женщина — любовнику, власть — честолюбивому, золото — скряге, венок — поэту, так объектом промышленного соревнования обязательно является прибыль.

Нет, продолжает коммунист, объектом соревнования рабочего должна быть общая польза, братство, любовь.

Но само общество, поскольку вместо того, чтобы останавливаться на конкретном человеке, о котором мы сейчас говорим, мы хотим иметь дело только с коллективным человеком, общество, я говорю: работает только ради богатства; благополучие, счастье — его уникальный объект. Как же тогда получается что то, что верно для общества, не верно для индивидуума, поскольку в конце концов общество — есть человек, поскольку все человечество живет в каждом человеке? Как заменить непосредственный объект соревнования, которым в промышленности является личное благосостояние, этот отдаленный и почти метафизический мотив, который называется общим благосостоянием, особенно когда этого не происходит одно без другого, не может быть результатом только одного?

Нет соревнования без цели, как нет страстного развития без объекта; и так же, как объект любой страсти обязательно аналогичен самой страсти, женщина — любовнику, власть — честолюбивому, золото — скряге, венок — поэту, так объектом промышленного соревнования обязательно является прибыль

Коммунисты в целом создают себе странную иллюзию: фанатики власти — это их главная движущая сила, а в данном конкретном случае — коллективное богатство, которое, как они утверждают, порождает в обратном порядке благополучие рабочего, создавшего это богатство: как будто индивидуум существует после общества, а не общество — после него. Кроме того, это не единственный случай, когда мы наблюдаем социалистов, невольно выступающих в традициях режима, против которого они протестуют.

Но на чем настаивать? Как только коммунист меняет названия вещей, vera rerum vocabula, он безоговорочно признает свою беспомощность и остается в стороне. Вот почему я скажу в качестве единственного ответа: отрицая конкуренцию, вы отказываетесь от тезиса; теперь вы больше не участвуете в обсуждении. В другой раз мы будем искать, в какой степени человек должен жертвовать собой на благо всех: на данный момент речь идет о решении проблемы конкуренции, то есть о том, чтобы примирить высочайшее удовлетворение эгоизма с общественными потребностями; простите нас за вашу мораль.

Конкуренция необходима для создания стоимости, то есть для самого принципа распределения и, следовательно, для достижения равенства. Пока продукт представлен только одним и уникальным производителем, его реальная стоимость остается тайной, либо сокрытием со стороны производителя, либо небрежностью или неспособностью довести себестоимость до предела. Таким образом, привилегия производства является реальной потерей для общества; а промышленная реклама, как и конкуренция работников — потребностью. Все мыслимые и немыслимые утопии не могут исключить действия этого закона.

Конечно, я не стараюсь отрицать, что труд и заработная плата не могут и не должны быть гарантированы; у меня даже есть надежда, что эра этой гарантии не далека: но я утверждаю, что гарантия заработной платы невозможна без точного знания стоимости, и что эта стоимость может быть обнаружена только путем конкуренции, а не коммунистическими институтами или народным указом. Потому что здесь есть нечто более могущественное, чем воля законодателя и граждан: это абсолютная невозможность для человека выполнить свой долг, как только он освободится от ответственности перед самим собой: однако ответственность перед самим собой, когда речь идет о работе, обязательно подразумевает конкуренцию в отношении к другим. Прикажите, чтобы с 1 января 1847 года работа и заработная плата были гарантированы всем: немедленно громадная остановка заменит кипучую деятельность промышленности; фактическая стоимость быстро упадет ниже номинальной; металлические деньги, невзирая на их изображение и печать, подвергнут испытаниям ассигнации; продавец запросит большее, чтобы поставить меньшее; и мы окажемся в нижнем кругу нищенского ада, в котором конкуренция находится лишь на третьем месте.

Когда я признаю вместе с некоторыми социалистами, что однажды привлекательность труда может послужить пищей для соревнования без мотивации на прибыль, какая польза может быть от этой утопии в фазе, которую мы изучаем? Мы все еще находимся только в третьей эпохе экономического развития, в третьем возрасте организации труда, то есть в период, когда невозможно, чтобы труд был привлекательным. Потому что привлекательность труда может быть только результатом высокого физического, морального и интеллектуального развития работника. Итак, само это развитие, это воспитание человечества промышленностью, — как раз та цель, которую мы преследуем через противоречия социальной экономики. Как же тогда привлекательность труда может служить нам принципом и рычагом, когда она для нас все еще цель и конец?

Но хотя несомненно, что труд как высшее проявление жизни, разума и свободы несет в себе свою привлекательность, я отрицаю, что эта привлекательность когда-либо может быть полностью отделена от мотивов полезности, начиная с эгоистических; я отрицаю, говорю я, труд во имя труда, так же, как я отрицаю стиль для стиля, любовь для любви, искусство для искусства. Стиль для стиля произвел в наши дни облегченную литературу, импровизацию без идей; любовь для любви ведет к педерастии, онанизму и проституции; искусство для искусства заканчивается китайскими поделками, карикатурой, культом безобразного. Когда человек ищет в труде только удовольствие от упражнений, вскоре он перестает работать, он играет. История полна фактов, которые свидетельствуют об этой деградации. Игры Греции, истмийские[182], олимпийские, пифские, немейские, упражнения общества, которое производило все с помощью рабов; жизнь спартанцев и древних критян; гимназии, палестры, ипподромы и волнения агоры у афинян; занятия, которые Платон назначает воинам в своей республике и которые лишь воплощают вкусы его века; наконец, в нашем феодальном обществе соревнования и турниры: все эти изобретения, а также многие другие, которые я молча пропускаю, — от игры в шахматы, изобретенной, говорят, во время осады Трои Паламедом, до карт, проиллюстрированных для Карла VI Грингоннером, — примеры того, во что превращается труд, как только исключают мотив извлечения пользы. Труд, реальный труд, который производит богатство и дает науку, слишком нуждается в порядке, настойчивости и жертвенности,