Система экономических противоречий, или философия нищеты. Том 1 - Пьер Жозеф Прудон

На репродукции: Огюст Шарпентье (1813–1880 гг.), «Еврей-ростовщик» (1842 г.)

Соглашение о коалиции, или, скорее, об ассоциации, потому что суды затруднились бы в определении одного и другого, только что объединило в одной компании все угольные шахты бассейна Луары. По жалобе муниципалитетов Лиона и Сент-Этьена министр назначил комиссию для изучения характера и тенденций этого страшного сообщества. Хорошо! Я спрашиваю, что сможет вмешательство власти в этом случае, с помощью гражданского права и политической экономии?

Кричат о коалиции. Но можно ли помешать владельцам шахт объединяться, снижать их общие и эксплуатационные расходы и с помощью лучше организованного производства получать большую выгоду от шахт? обяжут ли их снова начать свою старую войну, подвергнуться саморазрушению через увеличение расходов, потерь, перегрузок, беспорядков, снижения цен? Все это абсурдно.

Помешают ли им повышать их цены, чтобы вернуть интерес к капиталу? С учетом, что их самих защищают от требований повышения заработной платы со стороны рабочих; пусть переделывают закон о товариществах с ограниченной ответственностью; запретят торговлю акциями; и когда все эти меры будут приняты, то поскольку капиталисты — владельцы шахт бассейна — не могут несправедливо потерять капитал, заработанный в условиях другого режима, пусть возместят убытки.

Будет ли им вменен тариф? Это максималистский закон. Государство в этом случае должно будет поставить себя на место хозяев, считать их капитал, проценты, офисные расходы; регулировать заработную плату шахтеров, жалованье инженеров и директоров, цены на древесину, используемую для добычи, расходы на оборудование, и, наконец, определять нормальный и законный показатель прибыли. Все это не может быть сделано по министерскому указу: нужен закон. Осмелится ли законодатель специально для одной отрасли изменить общественное право французов и поставить власть на место собственности? Тогда одно из двух: или торговля углем попадет в руки государства; или государство найдет способ примирить свободу и порядок в отрасли, и в этом случае социалисты требуют, чтобы то, что было сделано в одной точке, имитировалось повсюду.

Коалиция шахт Луары поставила социальный вопрос в терминах, которые больше не позволяют его избегать. Или конкуренция, то есть монополия и то, что из этого следует; или эксплуатация государством, то есть высокая стоимость труда и постоянное обнищание; или, наконец, уравнительное решение, иными словами — организация труда, которая ведет к отрицанию политической экономии и уничтожению собственности.

Но экономисты не придерживаются этой бесцеремонной логики: им нравится торговаться с необходимостью. Г-н Дюпен (заседание Академии гуманитарных и политических наук 10 июня 1843 г.) высказывает мнение, что «если конкуренция может быть полезна внутри, нужно предотвращать ее передачу от народа к народу».

Предотвращение или невмешательство — вечная альтернатива экономистов: их гений не выходит за рамки этого. Напрасно им кричат, что речь не идет ни о том, чтобы что-то предотвращать, ни о том, чтобы все разрешать; то, что от них требуется, что ожидает общество, — примирение: эта двойная идея не умещается в их мозгу.

«Нужно, — отвечает г-ну Дюпену г-н Дюнойе, — отличать теорию от практики».

Бог мой! все знают, что г-н Дюнойе, непреклонный в отношении теоретических принципов в своих трудах, очень любезен в практике в Государственном совете. Но однажды он соизволил задать себе вопрос: Почему меня постоянно заставляют отличать практику от теории? почему они не совпадают?

Г-н Бланки, как человек сговорчивый и миролюбивый, поддерживает ученого г-на Дюнойе, то есть теорию. Однако он соглашается с г-м Дюпеном, то есть с практикой, что конкуренция не свободна от упреков. Так сильно г-н Бланки боится оклеветать и разжечь огонь.

Г-н Дюпен настаивает на своем мнении. Он приводит в качестве обвинения конкуренции мошенничество, продажу фальшивых грузов, эксплуатацию детей. Все это, без сомнения, для того, чтобы доказать, что внутренняя конкуренция может быть полезной!

Г-н Пасси со своей обычной логикой замечает, что всегда найдутся нечестные люди, которые и т. д. — Обвиняйте человеческую натуру, восклицает он, но не конкуренцию.

С первого слова логика г-на Пасси отклоняется от вопроса. То, в чем упрекают конкуренцию, — это недостатки, проистекающие из ее характера, а не мошенничество, которое является поводом или предлогом. Производитель находит способ заменить мужчину-работника, который стоит ему 3 франка в день, женщиной, которой он платит не более 1 франка. Эта уловка является единственной для него, чтобы сдержать упадок и заставить работать его заведение. Скоро к рабочим он добавит детей. Затем, спровоцированный условиями войны, он постепенно понизит заработную плату и увеличит рабочее время. Где здесь виновник? Этот аргумент может рассматриваться сотнями способов и применяться ко всем отраслям, без того, чтобы обвинять природу человека.

Сам г-н Пасси вынужден признать это, поскольку добавляет: «Что касается принудительного детского труда, то вина лежит на родителях». — Это верно. А кто виноват в ошибке родителей?

«В Ирландии, — продолжает этот оратор, — нет конкуренции, и тем не менее нищета экстремальна».

В этом отношении обычная логика господина Пасси была нарушена чрезвычайной забывчивостью. В Ирландии существует полная, универсальная монополия на землю и неограниченная, жесткая конкуренция за аренду. Конкуренция-монополия — два ядра, которые волочатся на каждой ноге несчастной Ирландии.

Когда экономисты устают обвинять человеческую природу, жадность родителей, волнения радикалов, они утешаются картиной блаженства пролетариата. Но и здесь они не могут договориться ни между собой, ни сами с собой; и ничто не иллюстрирует анархию конкуренции лучше, чем беспорядок их идей.

«Сегодня жена ремесленника отказывается от элегантных платьев, которыми не пренебрегали большие дамы прошлого века (Г-н Шевалье, 4-я лекция). И это тот самый г-н Шевалье, который, согласно его собственным подсчетам, отмечает, что совокупный национальный доход дает 65 сантимов в день на человека. Некоторые экономисты даже снижают этот показатель до 55 сантимов. Но поскольку из этой суммы необходимо оплачивать предметы первой необходимости, можно подсчитать, согласно отчету г-на де Морога, что доход половины французов не превышает 25 сантимов.

«Но, — продолжает господин Шевалье с мистическим восторгом, — разве счастье не в гармонии желаний и наслаждений, в балансе потребностей и удовлетворений? Разве это не заключено в определенном состоянии души, не имеющем отношения к политической экономии, которая не может стимулировать его рождение? Это дело религии и философии». — Экономист, — сказал бы Гораций господину Шевалье, — если бы он жил в наше время: заботьтесь только о моем доходе и оставьте мне заботу о моей душе: Det vitam, det opes, æquum mî animum ipse parabo.

Г-н Дюнойе снова берет слово:

«Можно было бы легко, во многих городах, в праздничные дни смешать рабочий класс с классом буржуазии (почему два класса?), поскольку так много ставок делается на первый. Не меньше прогресса в еде. Питание более насыщенное, более содержательное и разнообразное. Хлеб повсюду улучшился. Мясо,