Русская политическая эмиграция. От Курбского до Березовского - Алексей Щербаков

«Никакой самый оголтелый патриотический предсказатель не осмелился бы ни после Крымской войны, ни, ближе того, после японской, ни в 1916-м, ни в 21-м, ни в 31-м, ни в 41-м годах даже заикнуться выстроить такую заносчивую перспективу: что вот уже близится и совсем недалеко время, когда все вместе великие европейские державы перестанут существовать как серьезная физическая сила; что их руководители будут идти на любые уступки за одну лишь благосклонность руководителей будущей России и даже соревноваться за эту благосклонность, лишь бы только русская пресса перестала их бранить: и что они ослабнут так, не проиграв ни единой войны, что страны, объявившие себя „нейтральными“, будут искать всякую возможность угодить и подыграть нам; что вечная грёза о проливах, не осуществясь, станет, однако, и не нужна – так далеко шагнет Россия в Средиземное море и в океаны; что боязнь экономических убытков и лишних административных хлопот будут аргументами против российского распространения на Запад; и даже величайшая заокеанская держава, вышедшая из двух мировых войн могучим победителем, лидером человечества и кормильцем его, вдруг проиграет войну с отдаленной маленькой азиатской страной, проявит внутреннее несогласие и духовную слабость».

Ну, и так далее. Хотя к Западу Солженицын ни тогда, ни после не питал большой любви, но он полагал: СССР опасен из-за того, что в нем пустила корни ушедшая с Запада марксистская идеология. Она во всем виновата! А вот как он видел ближайшее будущее человечества? Ничего нового. Всего лишь развитие идей непримиримых эмигрантов начала 20-х. Кстати, в китайском маоизме от марксизма уже вообще ничего не осталось, кроме «обертки». Его основа – традиционная китайская конфуцианская имперская идеология. В Латинской Америке основой тамошнего варианта маоизма являлся осовремененный боливаризм. Но на Западе-то хотели слышать о «коммунистической угрозе».

Второе письмо… По сути, Солженицын упрекает главу Православной Церкви в трусости, в том, что служители Церкви не бросаются очертя голову на борьбу с советской властью…

«Почему, придя в церковь крестить сына, я должен предъявить паспорт? Для каких канонических надобностей нуждается Московская Патриархия в регистрации крестящихся душ? Еще удивляться надо силе духа родителей, из глубины веков унаследованному неясному душевному сопротивлению, с которым они проходят доносительскую эту регистрацию, потом подвергаясь преследованию по работе или публичному высмеиванию от невежд. Но на том иссякает настойчивость, на крещенье младенцев обычно кончается все приобщение детей к Церкви, последующие пути воспитания в вере глухо закрыты для них, закрыт доступ к участию в церковной службе, иногда и к причастию, а то и к их присутствию. Мы обкрадываем наших детей, лишая их неповторимого, чисто-ангельского восприятия богослужения, которого в зрелом возрасте уже не наверстать, и даже не узнать, что потеряно.

Перешиблено право продолжать веру отцов, право родителей воспитывать детей в собственном миропонимании, – а вы, церковные иерархи, смирились с этим и способствуете этому, находя достоверный признак свободы вероисповедания в том. В том, что мы должны отдать детей беззащитными не в нейтральные руки, но в удел атеистической пропаганде, самой примитивной и недобросовестной. В том, что отрочеству, вырванному из христианства, – только бы не заразились им! – для нравственного воспитания оставлено ущелье между блокнотом агитатора и уголовным кодексом… Святейший Владыко! Не пренебрегите вовсе моим недостойным возгласом. Может быть, не всякие семь лет Вашего слуха достигнет и такой. Не дайте нам предположить, не заставьте думать, что для архипастырей Русской Церкви земная власть выше небесной, земная ответственность – страшнее ответственности перед Богом.

Ни перед людьми, ни тем более на молитве не слукавим, что внешние путы сильнее нашего духа. Не легче было и при зарождении христианства, однако оно выстояло и расцвело. И указало путь – жертву. Лишенный всяких материальных сил – в жертве всегда одерживает победу. И такое же мученичество, достойное первых веков, приняли многие наши священники и единоверцы на нашей живой памяти. Но тогда – бросали львам, сегодня же можно потерять только благополучие.

В эти дни, коленно опускаясь перед Крестом, вынесенным на середину храма, спросите Господа: какова же иная цель Вашего служения в народе, почти утерявшем и дух христианства и христианский облик?»

Я человек неверующий – и, возможно, чего-то не понимаю. Но, на мой непросвещенный взгляд, так может писать лишь человек, свято убежденный в своей чуть ли не ангельской моральной чистоте, в праве поучать всех и вся. Автор письма предлагает служителям Церкви героически лечь под каток. Я показывал это произведение верующим, которые посещали церковь и в советские времена, когда за это можно было огрести много неприятностей. Одна из них сказала: «Если бы я увидела подобный текст в то время, решила бы, что это провокация».

И ведь что забавно? Такое письмо может быть интересно прежде всего посторонним Церкви людям. А если точнее… Ну, конечно. «Лауреат Нобелевской премии выступил в защиту свободы совести в СССР». Опять-таки – прекрасный заголовок для западных газет.

Игра, конечно, рискованная. Но не настолько, как может показаться. 1972 год – уже не то время, когда нобелевского лауреата могли отправить за решетку. Но это была только разминка. Главный удар последовал позже.

В 1973 году в Париже всплывает самое знаменитое произведение Солженицына – «Архипелаг ГУЛАГ».

С точки зрения литературы – это шедевр. Одна беда – «Архипелаг ГУЛАГ» – произведение, претендующее на документальность. На правду. А в этом смысле дело обстоит хуже некуда. С достоверностью книга и рядом не лежала. Это выясняется даже при самом поверхностном обращении к фактам. Нагромождение ужасов по большей части не соответствует действительности. Весь «Архипелаг» состоит из натяжек, передержек и подтасовок. То есть имеются там реальные человеческие истории, возможно, и правдивые. Впрочем, и это не факт. Рассказы очевидцев – тем более, лагерные рассказы и легенды – дело такое… К тому же, что основа произведения – это «лагерные байки», которые являются фольклорным жанром – таким же как «морские», альпинистские или «охотничьи» рассказы или хипповские «телеги». И в этом жанре свои законы. Не знать Солженицын этого просто не мог, он ведь все-таки был не студентом журфака.

Вот как оценивает произведение в своих «Воспоминаниях»

Л. А. Самутин, тоже изрядно посидевший, которого уж явно не отнесешь к любителям Сталина: «Спустя четверть века, листая рукопись „Архипелага“, я снова увижу описание „пыточного следствия“, да еще в тех же самых словах и красках, которые помнятся мне еще с того, немецко-военного времени. Это картины, сошедшие почти в неизменном виде с гитлеровских газетных статей и страниц пропагандистских брошюр. (Здесь и далее выделено мной. – А. Щ.) Теперь они заняли десятки страниц „Архипелага“, книги, которая претендует на исключительность, объективность и безупречность информации… Из-за водянистости, отсутствия строгой организации материала и умения автора затуманивать сознание читателя, играя на его чувствах, при первом чтении проскакивает как-то незамеченным одно очевидное несоответствие. Красочно и драматично рисуя картины „пыточного следствия“ над другими, дошедшие до Солженицына в пересказах, он затем на доброй сотне страниц будет рассказывать не столько о самом себе в роли подследственного, сколько о том, в какой обстановке протекала жизнь в следственной тюрьме: как заключенные читали книги, играли в шахматы, вели исторические, философские и литературные диспуты. И как-то не сразу придет мне в голову несоответствие картин фантастических пыток с воспоминаниями самого автора о его благополучном пребывании в камере… Общие рассуждения о следствиях вообще, о которых слышал из пятых или десятых рук автор, внимания не заслуживают. Описания камерного быта были бы интересны, не топи автор читателя в болотах невыносимых длиннот и скучных подробностях. Да и прямого отношения к делу они не имеют. И так ясно: сухо, тепло, белье даже. Правда, вот библиотекарша неумело пользуется косметикой. Но тут, как говорится, „мне бы ваши заботы…“

Попытки обобщений не лезут ни в какие ворота. Так, говоря о Колыме, Солженицын упоминает о сотнях тысяч заключенных, обитавших в тамошних лагерях в 1937 году. Но согласно документам, их в тот год было 70 414 человек. Цифры – из архивов НКВД. В этой структуре во внутренних документах не врали никогда. За вранье ставили к стенке без вопросов. Да и для того, чтобы перевезти на Колыму указанное Солженицыным количество зэков, а также продовольствие для них, автомашины для доставки в лагпункты (а они находились в сотнях километрах от Магадана), горючее для машин… Не хватило бы никаких пароходов. Железной дороги туда до сих пор нет. Нормальную автомобильную трассу открыли только недавно. Максимальное же количество заключенных на Колыме было в 1952 году – 199 726 человек.