Дневник, 1917-1921 - Владимир Галактионович Короленко

Соня и Маня Кривинская устроили детскую больницу на 300 детей, интернат и др‹угие› учреждения в бывшем здании института (откуда институтки ушли с деникинцами). Совзадет поддерживал и помогал устраивать эти учреждения, и они вышли образцовые. Недавно был с ревизией из Харькова…[71], который отдал полную справедливость этим учреждениям полтавского совзадета, на которые затрачены миллионы денег и множество самоотверженного труда. Одна из сестер Кривинских заведует домом материнства и младенчества, другая приютом. Тут есть и мастерские, вообще целая серия прекрасных учреждений, где силы Лиги Защ‹иты› детей работали вместе с ‹Сов›защитой детей.

Теперь все эти учреждения хотят выселить и на месте детских учреждений вселить… концентрационный лагерь…

‹29 мая› 11 июня 1920

На след‹ующий› день по отъезде Луначарского в газ‹ете› «Укроста» появилась заметка о его речи на митинге, в которой сказано: «…на митинге присутствовал В. Г. Короленко, который, подойдя к тов. Луначарскому, сказал: я знал, что советская власть сильна. Прослушав вашу речь, я еще больше убедился в этом».

Я в тот же день написал след‹ующее› опровержение:

«Тов. Редактор. В сегодняшнем номере „Укросты“ приведены якобы мои слова, сказанные после митинга А. В. Луначарскому. Если уж редакция сочла нужным приводить мои слова, то прошу изложить их точно, как они были сказаны. Дело в том, что болезнь решительно не позволяет мне посещать митинги. На этот раз я отступил от этого общего правила по особому поводу: для ходатайства перед властями о нескольких жизнях. Был рад, что при этом случае прослушал хоть одну речь на митинге, а затем (по закрытии занавеса), обратясь к А. В. Луначарскому, я сказал буквально следующее:

„Я прослушал всю вашу речь. Она проникнута уверенностью в силе. Но силе свойственна справедливость и великодушие, а не жестокость. Докажите же в этом случае, что вы действительно чувствуете себя сильными. Пусть ваш приезд ознаменуется не актом мести, а актом милосердия“.

Ничего другого я не сказал и перешел к изложению самого ходатайства. — 9 июня 1920 г. В. Короленко».

Когда Авд‹отья› Сем‹еновна› повезла в тот же день эту поправку, ее очень важно принял какой-то «товарищ» и долго читал письмо. После, кивнув головой, сказал: «Хорошо!»

— Значит, письмо будет напечатано сегодня?

— Да разве это письмо для печати?

Он думал, что я послал это для его сведения! Узнав, что я требую, чтобы письмо было напечатано, он сказал, что это должна решить коллегия.

Вчера (11 июня) в № 21 «Укросты» появилась следующая «поправка»:

«В заметке о митинге в театре в словах В. Г. Короленко, обращенных к т. Луначарскому, вкралась неточность. Обращение В. Г. Короленко к тов. Луначарскому носило частный характер и не касалось политических вопросов».

Предпочли, значит, признаться в полнейшей выдумке всего разговора, чем сообщить о казни и моем ходатайстве. Почему нет смелости признаться в этом? Иванов, говорят, в большом затруднении, — как изложить известие об этой казни для газеты. По-видимому, они сознали, что в этом есть «ошибка». Недели 1 Ґ назад исполком обратился в Ч.К. с предложением освободить Аронова или передать дело в рев. трибунал. Заключение Генкена, заведующего продов‹ольственным› делом, было, что Аронов не нарушил никаких декретов. Что касается Миркина, то он — мелкий лавочник, покупавший на мельнице Аронова муку для своей лавочки. Очевидно, казнь вызвана не действительным нарушением и злостной спекуляцией, а только очень неудачно примененным желанием навести грозу на буржуазию.

Мне попался № 1 газеты «Известия» («Вiсти») Полт‹авского› губ‹ернского› исполнительного комитета от 30 мая н. с, в котором изложена программа нового правительства Полтавы, тов. Шумского, председателя губ. исполкома, и тов. Иванова, председателя губ‹ернской› чрезвычайной комиссии. Весь этот 1-й номер проникнут красным террором. В изложении беседы сотрудника газеты с Шумским, членом Всеукр‹аинского› Исполн‹ительного› Комитета, целью его приезда в Полтаву и задачей времени изображается борьба с буржуазией и укрепление тыла. В этой беседе ничего опред‹еленного› не сказано, но уже в разговоре с Ивановым говорится о борьбе с «разгильдяйством и расхлябанностью», которые «не дают возможности поставить здесь советский аппарат на должную высоту». Говорится далее о борьбе с взяточничеством (кажется, Иванов в этом отношении честный человек) и о борьбе с кулацкими элементами, для чего разоружается деревня. Затем — борьба с шовинистич‹еским› национализмом, т. е. петлюровщиной. Все это, впрочем, тоже неопределенно, но остальные статьи официоза освещают это яркими угрозами, которые уже и приводятся в исполнение. В статье «Буржуазию в лабети» говорится о намерении «скрутити буржуазию». Пусть работники «под предводительством своей коммунистичной партии возьмут за горло буржуазию, выселят ее из особняков в отдельные „халупи“, конфискуют ее имущество и передадут его в общее пользование».

Результатом этого были, во 1-х, ночные обыски в ночь с 3 на 4 июня и — реквизиция дома Леща. Это огромный дом на Гоголевской ул., занятый сплошь далеко не одними богатыми. Из него выселили всех в 24 часа, и теперь дом стоит пустой, выехали даже жившие там коммунисты, чтобы не оставаться в пустыре. Предложили въехать рабочим, но те не согласились: во 1-х, есть, очевидно, что-то неприятное во внедрении в чужие очаги, а во 2-х — они не верят в прочность советской власти. Так вместо облегчения жилищной нужды получилось ее усиление.

Во 2-х, стали чаще расстрелы, и притом вроде расстрела Аронова и Миркина, не за определенные преступления, а как символ. По-видимому, впечатлением, произведенным этим эпизодом, сами власти до известной степени сконфужены. Приходится слышать осуждение даже от коммунистов.

‹1› 14 июня н/с

В NoNo от 12 и 13 июня (No№ 11 и 12) напечатаны списки расстрелянных Ч.К. В первом ‹номере› список озаглавлен:

Наказание врагов сов‹етской› власти

По постановлению Полт‹авской› Губ‹ернской› Ч.К. от 30 мая 1920 г. расстреляны и заключены в конц‹ентрационный› лагерь нижеслед‹ующие› граждане:

1) Браун Иос. Соломонов (он же Русняк Ник. Степ.) за проживание без определенных занятий по подложн‹ым› док‹ументам›, хранение оружия без надлеж‹ащего› разреш‹ения› и за злостное дезертирство — расстрел.

2) Дрибный Никиф. Ив., бывший нач‹альник› Губ‹ернского› уголов‹ного› розыска, ранее осужд‹енный› полтавск‹им› ревтрибуналом за взяточнич‹ество› условно к 10 год‹ам› принуд‹ительных› работ, ныне вновь уличенный в шантаже, взяточничестве и пьянстве — расстрелян.

3) Аронов Герш Янкелевич, за злостную спекуляцию, выразившуюся: 1) в допуске помола зерна без ведома упродкома при помощи подлога; 2) в сокрытии 4-фунтового поступления в фонд упродкома; 3) в создании спекулятивной организации (в существ‹овании› которой был заинтересован), при помощи которой за 1 пуд помола вместо твердой цены, установленной советской властью, брали 400 р. за пуд помола, чем способствовал сильному возвыш‹ению› рыночных цен, что, при затруднит‹ельном› положении продов‹ольственного› дела, способствовало провоцированию