Дневник, 1917-1921 - Владимир Галактионович Короленко

брата взять! Хорошо. Пошел домой. Опять эта барыня приходит: «Пойдем со мной. Будет хлеб». Я говорю: «Нельзя мне идти, не спросившись. Не могу бросить сад. Пойду к заведующему. Если отпустит, — могу». — «Да что ты боишься, ведь мы пойдем к начальству». — «Все одно, нельзя не спросясь». Пошел к заведующему. Тот сейчас в телефон… «По какому случаю вызываете?»… Никто, оказуется, не звал… Вот какая штука!.. Понял я.

Он наклоняется ‹ко› мне и говорит таинственно:

— Жидовка… И те тоже… Коммунисты были чуть не все жиды… Лучше я без хлеба посижу…

Я пытаюсь рассеять его суеверный страх. Может, женщина желала ему действительно исхлопотать помощь. Но мои слова точно даже не доходят до его слуха…

— Хотят хлебом взять… Нет, дедушка, лучше я без хлеба посижу… А только… что же это будет?

Опять мне чудится в этом то «иррациональное», суеверное, но настоящее народное чувство, которое сильно, как стихия. Коломакские повстанцы говорили, захватив коммунистов: «Нам все равно погибать. Вы не признаете Бога, устраиваете воскресники. Бог рассердился и не посылает дождя. Страна погибает». К счастию, вскоре после этого пошли обильные дожди. Значит, Бог пока грехам терпит. Терпит и народ. Вообще эти иррациональные стихийные процессы имеют огромное значение, которым легкомысленно пренебрегает большевизм. Как-то я среди членов исполкома стал говорить о необходимости уважать народную веру и что это уважение (веротерпимость) есть один из основных догматов и наших убеждений. Недавно окончивший гимназист, сделанный комиссаром просвещения, возразил мне:

— Поверьте, тов‹арищ› Короленко, у меня есть опыт. Я девять месяцев стоял во главе просвещения там-то. Религиозные суеверия легко искоренимы…

Ребята, играющие с огнем. А между тем — совесть народа, теперь это — запутанный роковой клубок. Конечно, лозунги заманчивы. А еще заманчивее земля и имущество имущих классов, захваченное деревней. Но все это делается при глухом внутреннем протесте: эх, что-то не так, Бог рассердится, и никакая агитация специалистов-агитаторов этого не заглушит. В этом клубке узел реакции.

18 мая — 1 июня

Несколько дней назад сразу из нескольких источников я получил печальное известие: умер Фед. Дм. Батюшков48. Непосредственная причина — грудная жаба, но несомненно, что главная причина — голод, от которого гибнет теперь масса народа49. Голод 1891–1892 года шутка в сравнении с тем голодом, который охватил теперь всю Россию. Одно из непосредственных последствий большевизма — обеднение России интеллигенцией. Одни погибают как инакомыслящие, другие как прямые противники, третьи прямо как «буржуи», четвертые потому, что выбиты из колеи. Эту зиму не переживут очень многие. Кроме голода нас будет губить еще холод. Дрова — за одну перевозку берут 150 р. с пуда!..

Ашешов50 сообщает мне несколько трогательных черт из последнего времени жизни Федора Дм‹итриевича›. Его брат Николай какой-то гениальной аферой разорил всю семью и умер, оставив сирот от незаконного брака. Мать этих сирот тоже умерла (застрелилась), когда выяснилось, что детей узаконить невозможно. Семья Батюшковых не признала этих детей. И только Фед‹ор› Дм‹итриевич› до последнего времени заботился о них, недоедая сам и посылая все, что мог, в Устюжну.

Когда-то мы были очень близки с Фед‹ором› Дмитриевичем. В последние годы наши отношения стали дальше. Виной, кажется, были «дамские сплетни…».

‹23 мая› 5 июня (н. с.)

Вчера (в ночь с 3 на 4-е) во всей Полтаве произведены повальные обыски. Точно ночная экспедиция: одновременно собрались отряды и стали ходить из дома в дом. Брали все на учет. Отряды сопровождали служащие в разных отделах, а не одни чрезвычайники. От этого, вероятно, все совершалось сравнительно прилично. Брали на учет, а не хватали, где что попало. Обращались прилично (по крайней мере о другом пока не слышно). По б‹ольшей› части сообразовались с инструкцией, хотя кое-где были и отступления.

Этому предшествовала нехорошая заметка «Буржуазия посунься!», в которой грозят буржуазии стеснить ее в квартирах: «буржуазию скрутити, заставити працювати на робитниче-селянську владу. Хай почувае буржуй, що его счастливы денечки бесповоротно минули и н яки знайомства с комиссарами и десятиаршинни охоронни грамоти його не захистять… Робитники, беритьця за кватирну справу, выкидайте дармоiдiв, переселяйтесь сами»…

Вообще, казалось, курс становится умереннее, но как раз для Полтавы он опять обостряется.

В том же No газеты (№ 4) «Вiсти»[68] сообщено о том, что Калюжный, приговоренный к см‹ертной› казни (с Засенком и Баштанником), теперь подведен под амнистию и… освобожден. По-видимому, спохватились.

Теперь опять «буржуазия, посунься». Выселяются целые дома, как огромный дом Леща на Гоголевской улице. При этом иногда запрещают брать из квартиры вещи. Затем обыски…

У меня, положим, обыска не было. Оказывается, что отправляющимся в эту экспедицию был дан специальный приказ обходить мою квартиру.

— А если к нему станут сносить вещи другие?

Распоряжавшийся задумался и потом сказал:

— Даже в таком случае, — не ходить в квартиру Короленка.

Вообще пока лично на большевиков пожаловаться не могу, но… все эти нелепости относительно других тяжело отражаются на настроении.

‹25 мая› 7 июня н./с.

Снаряжается экспедиция в деревню с целью собирания хлеба. Естественный обмен между городом и деревней прекратился. Город ничего не производит. Иголка стоит теперь 100, а то и 150 рублей. Понятно, что давать хлеб, да еще по «твердой цене», у деревни нет никакой охоты. Вдобавок свободный ввоз хлеба в город воспрещен. Обычный обмен замер, приходится прибегать к искусственному. Раздаются ожесточенные голоса против деревни: «Пройти по ней каленым железом». Говорят, тов. Шумский, вступивший на место…[69], сменившего Алексеева, прямо говорил: «Мы все возьмем у деревни и ничего ей не дадим».

Теперь экспедиции: много членов проф. союзов (и среди них по необходимости много евреев) отправляются в деревню, сначала с уговорами, с агитацией, без вооруж‹енных› отрядов. Требуют разверстки и идут дальше. Потом приходят другие и кончается это вооруженными отрядами.

Чем это кончится — неизвестно. Говорят, в России деревню таким обр‹азом› «усмирили» и пока это служит примером для Украины.

‹26 мая› 8 июня н./с.

Вчера ко мне явился Луначарский (Ипполит[70] Вас‹ильевич›). Недавно я получил от него письмо, в котором, напоминая мне о том, как когда-то, после большевистского переворота, я обрушился на него (по поводу его статьи «Сретение» — о приветствии большевиков со стороны старой рептилии, недавнего черносотенца Ясинского), он напоминает также свой ответ мне, «исполненный дружеского расположения и любви», — он пытается объяснить мое нападение тем, что тогда еще не все обстоятельства выяснились, и считает, что он был более прав. Я как раз собирался ему ответить, но только эти дни мне трудно писать что