Необратимость - Челли Сент-Клер

Как будто я все еще имею значение.

Сжав мою руку, Куини возвращается в свое кресло, пока женщина рядом с ней меняет парик, поправляя длинные локоны огненно-рыжих волос.

— Ты нервничаешь. — Она улыбается, белые зубы сверкают на фоне ее темной кожи. — Прими и это. Волнение придаст тебе сил.

Кивнув, я подаюсь вперед, перебрасывая волосы через плечо.

— Я никогда раньше не делала ничего подобного. Но встреча с тобой в кафе показалась мне… знаком судьбы или чем-то в этом роде. Я не знаю.

— Может быть, — говорит она, затушив сигарету. — А может, дело в тебе, наконец решившей взять жизнь в свои руки и проложить себе новый путь.

— Почему бы мне не начать с работы официанткой? — Я усмехаюсь. — Знаешь, что-то более привычное. Нормальное.

— Нормальное тебе не подходит, ангелочек. Ты — Мэйфилд. — Ее глаза блестят в ярком освещении. — Кроме того, тебе надоело прятаться. Ты хочешь, чтобы тебя снова увидели.

Я пропускаю ее слова через себя, сажусь в соседнее кресло и смотрю на свое отражение в зеркале с лампочками.

Куини в курсе моей истории.

Несколько десятилетий назад она работала с моей матерью и часто присматривала за мной, когда мама была занята. Я обожала ее. От нее всегда исходила такая успокаивающая аура, словно она была теплым объятием в человеческом обличье. Когда мама нашла другую работу, и мы переехали в Лос-Анджелес, чтобы начать все сначала, я никогда не забывала о ней. Время от времени она навещала меня, приносила сладости из пекарни в Сан-Франциско, а я рассказывала ей истории.

Куини любила мои истории.

Она старше меня, ей далеко за сорок, но выглядит она молодой и утонченной. Ее черные волосы коротко подстрижены, почти наголо, и она одна из тех красавиц с идеальным телосложением, которым идет смелый образ.

Ее полные алые губы задумчиво поджимаются, пока она рассматривает меня, сидя в белом кресле рядом со мной.

— Раньше ты боялась темноты, — говорит она, и между нами вспыхивают воспоминания. — Я укладывала тебя спать, а ты плакала в своего плюшевого паука.

Я смеюсь, подкатываясь к стойке с косметикой и оценивая коллекцию косметики.

— Мистер Паутина.

— Именно так. — Она поворачивает свой стул вправо-влево, глядя на меня с нежностью. — Помнишь, что мы делали всякий раз, когда накатывал страх?

— Ты говорила, что я должна рассказать тебе историю.

Это отвлекало меня. Воображение уносило меня в солнечные дали, пока страх не утихал, а мирные сны не вытесняли мысли о монстрах и призраках, крадущихся на цыпочках в тени.

— Ты сейчас напугана, — продолжает она. — У тебя дрожат руки.

Я сжимаю дрожащие пальцы в кулаки.

— Да.

— Тогда расскажи мне историю.

Я позволяю улыбке расплыться по лицу от этого знакомого предложения, выпрямляю спину и тянусь за кисточками для макияжа.

— Хорошо.

Вдохнув полной грудью, я начинаю рассказывать историю, которая переносит нас в шумный городской пейзаж под покровом ночи. Я наношу тональный крем на свою кожу, описывая сцену. Город оживает в моих словах, его переулки кишат мрачными фигурами и тайнами. Я рассказываю о загадочном человеке, ведомом призрачным прошлым, чьи жесткие карие глаза пронзают тьму, словно маяк правосудия.

Он сильный, смелый.

У него острые грани, но ранимое сердце.

С каждым взмахом подводки я раскрываю паутину, опутывающую подбрюшье города. Напряжение нарастает по мере того, как мой главный герой счищает слои коррупции. Когда я наношу помаду темно-малинового оттенка, мужчина сталкивается с главным вдохновителем всего этого — хитрым, эксцентричным манипулятором, чьи мотивы остаются скрытыми до самого финала. В комнате царит атмосфера напряженности, когда мой угрюмый герой оказывается перед выбором, который определит судьбу города и его собственное искупление.

В этот момент наша дружба расцветает. Мое сердце оживает, наполняясь остатками девушки, которую я когда-то знала. Девушки, по которой я отчаянно скучаю.

Наблюдая за тем, как преображается Куини, я понимаю, что наша связь — нечто большее, чем просто помада и воображение. Она — мой якорь, позволяющий мне хоть на несколько минут поверить, что у меня есть захватывающие и интересные вещи, которыми можно поделиться.

И я полагаю, что горе — это интересно.

Разбитое сердце полно захватывающих хитросплетений.

Но я стараюсь отбросить свой реальный багаж в сторону, когда перевоплощаюсь в свое альтер эго по имени Пчелка и притворяюсь кем-то другим.

Я надеюсь, что это продлится долго.

Чувство вины, которое я ношу в себе, мощное и всепоглощающее. Иногда оно похоже на смертельную инфекцию, от которой нет лекарства, и с каждым днем становится все более неизлечимым.

Это начинается с мучительной боли в груди, что-то вроде предупредительного спазма. Затем она распространяется по кровеносной системе и поражает жизненно важные органы. Не успею я оглянуться, как оно доберется до моего сердца, а как только достигнет его, мне конец. Это будет лишь вопрос времени, когда я окажусь на холодной земле, а некогда живое, цветущее сердце — мертвым и безжизненным.

Я закрываю глаза и сглатываю это чувство.

Я не могу этого допустить.

— Мне понравилась эта история. — Куини облачилась в каштановый парик со спиральными локонами и медовыми бликами. — Думаю, теперь это моя любимая.

На моих губах расцветает искренняя улыбка, которая исчезает, как только я встаю с кресла и бросаю взгляд на настенные часы.

Время шоу.

И это самое ужасное в чувстве вины. Оно заражает все, что находится в пределах досягаемости, все, во что может вонзить свои зубы. Даже крошечную, невинную улыбку.

Даже историю.

Раньше октябрь был моим любимым месяцем, но теперь это только мертвые листья, серое небо и пончики с яблочным сидром, которые на вкус как грязь. Это то время года, когда мои призраки выходят поиграть, танцуют на кладбище скорби, а я вою на луну.

Я хочу заползти обратно в свой гроб до ноября.

Но я боюсь, что это будет просто еще один октябрь.

Софиты горят так ярко, что заставляют мою кожу покрываться испариной, когда я смотрю на толпу. Мое сердце бьется как отбойный молоток, безжалостно отдаваясь в груди.

Это ошибка.

Я не подхожу для этого.

Начинает звучать музыка, и я, как олень в свете фар, застываю на сцене, обхватив рукой шест. Зрители кричат, размахивая кулаками, стробоскопы ослепляют меня и вызывают головокружение.

Я не могу дышать.

Меня сейчас стошнит.

Долларовые купюры летят к моим ногам. Целые кучи. Я заставляю себя робко улыбнуться мужчине средних лет с подкрученными усами, который только что бросил мне стодолларовую купюру.

Они видят, как я дрожу?

Замечают ужас в моих глазах?