Необратимость - Челли Сент-Клер

ставя одну ногу перед другой. Достаточно малейшей оплошности, и мне конец. Главный этаж, возможно, и пуст, но есть еще подвал и верхний уровень, которые нужно проверить.

Дверь слева от меня приоткрыта, тусклый свет отражается от старого паркета. Не теряя концентрации, я заглядываю внутрь. Вниз ведет шаткая лестница, освещенная лишь одной голой лампочкой.

В подвал.

Я двигаюсь медленно, вздрагивая от каждого скрипа, пока не оказываюсь у подножия лестницы. В отличие от других мест, куда я проникал, здесь я не нахожу пленников — ни живых, ни мертвых, — но по запаху и разбросанным вещам я понимаю, что они здесь были.

Судя по вещам, в группе были дети. Такого я еще не видел.

Это выводит меня из себя.

Когда я выхожу из подвала и обыскиваю верхний этаж, я уже не так осторожен и двигаюсь не бесшумно. Я слишком взбешен.

Оказывается, это не имеет значения, потому что здесь только один человек.

— Да, сэр, их девятнадцать. — Услышав чей-то голос, я скольжу вдоль стены в коридоре верхнего этажа и заглядываю в открытую комнату.

В небольшом кабинете, освещенном лишь светом компьютера, сидит невысокий, худощавый парень. С первого взгляда не видно никаких признаков оружия, и он слишком поглощен телефонным разговором, чтобы заметить, как я подкрадываюсь к нему сзади.

— Они в зоне ожидания возле доков. Лодка отплывает через два часа. — Я смотрю через его плечо на экран компьютера и вижу адрес, за которым следует пронумерованный список имен, с указанием пола и возраста.

Я был прав. Это дети.

— Нет, никаких следов вашего парня. Вы уверены, что он выбрался из Джакарты?

Ах, Джакарта. Его парни чуть не добрались до меня там, но…

— Если ты говоришь обо мне, — говорю я возле его уха, — я выбрался из Джакарты.

Его последний вздох — это тихий стон.

Прижав пистолет к его голове, я забираю телефон у него из рук и подношу к губам.

— На пятерых меньше, ублюдок.

Затем я нажимаю на курок и вешаю трубку.

Жар обжигает мне лицо, заставляя отступить на несколько шагов. Сирен пока нет, поэтому я позволяю себе задержаться, чтобы достать телефон и отправить сообщение, оставаясь в тени за пределами мерцающего оранжевого сияния.

Иногда приятно потратить минутку на то, чтобы насладиться военными трофеями.

Господи, я говорю так, будто мне место в одном из исторических романов Эверли.

В голове мелькают пропитанные кровью кудри и безжизненные глаза.

Я качаю головой и напоминаю себе, что это не…

Это была не…

Почему я просто не могу забыть?

Но теперь это чертовски опасная игра, и каждый уничтоженный мною объект поднимает ставки еще выше. Я должен найти этого ублюдка до того, как он сделает свой следующий ход. Потому что сейчас я играю с огнем.

В буквальном смысле.

Он трещит, когда я отправляю информацию контактному лицу из местного агентства, помогающего жертвам торговли людьми. Я уже сообщил полиции местонахождение дока, где ожидает транспортировки последняя «партия» Винсента. Они уже должны быть в пути.

Пламя переползает на крышу как раз в тот момент, когда отдаленный вой сирен подсказывает, что пора двигаться дальше. Я бросаю последний взгляд и плотнее натягиваю капюшон толстовки на голову, оставляя пожар позади.

Пламя ревет все громче, пожирая все на своем пути. С огнем за спиной и воем сирен в воздухе я ухожу, сливаясь с тенью. Пусть они копаются здесь, я уже охочусь за следующим объектом.

Это еще не конец.

Пока не сгорит и он.

ГЛАВА 36

Пятьдесят тысяч растений, вольер, две кошки и куропатка на грушевом дереве встречают меня, когда я вхожу в парадную дверь маминого дома с пакетом наполнителя для кошачьего туалета. Макарони, нервный попугай ара, пронзительно кричит, когда я опускаю пакет в прихожей, а две полосатые кошечки, Жожо и Жужу, вьются вокруг моих лодыжек.

— Мама? — Я оглядываю небольшое бунгало, упиваясь яркими принтами и эксцентричными безделушками, а под носом у меня витает запах шалфея и благовоний.

— На заднем дворе!

Я опускаю свою спортивную сумку, иду к задней части дома и выхожу во двор через кухонную дверь. Моя мама расположилась в шезлонге на лужайке, попивая чай со льдом.

— Привет. Выглядишь уютно. — Я улыбаюсь ей, перекидывая волосы через плечо.

Она улыбается в ответ сквозь ярко-красные солнцезащитные очки и поднимает голову к небу.

— Знаешь, что недооценивают?

— Кинетический песок?

Она хмурится, поворачиваясь ко мне.

— Хорошая идея. Но я собиралась сказать — зрелость.

Я неторопливо подхожу ней и опускаюсь на соседний шезлонг, где меня ждет запотевший стакан чая. Теребя соломинку, я слежу за ней, пока она смотрит на затянутое облаками небо.

— Да, — бормочу я, прежде чем сделать глоток. — Я с этим согласна.

— Есть что-то такое освобождающее в том, чтобы больше не придавать этому значения, понимаешь? — Она закидывает обе руки за голову, и солнечный свет заливает ее золотистым сиянием. — Я набрала двадцать килограммов, перестала красить волосы и обновила все свои фотографии в социальных сетях на селфи, которое я сделала на прошлой неделе, наконец-то заменив фотографию из школьного альбома. Это прекрасно.

Моя мама прекрасна.

До самой души.

Мама снимает солнцезащитные очки и смотрит в мою сторону, ее глаза светятся улыбкой.

— Как добралась?

Я откидываюсь в шезлонге и закидываю ногу на ногу.

— Это было долго. Я слушала подкаст о том, как пауки функционируют в качестве индикаторных видов для мест обитания и экосистем.

— Моя девочка. — Она издает тихий смешок, сопровождаемый позвякиванием кубиков льда в ее бокале. — Я уверена, что Фестус живет свою лучшую жизнь.

Фестус МакГаррити IV — мой домашний тарантул.

В тот день, когда я собрала свои скудные пожитки в машину и отправилась из Лос-Анджелеса в Сан-Франциско, чтобы начать все сначала, я думала о том, чтобы оставить арахнида. В конце концов, моя мать хорошо заботилась о нем во время моего отсутствия, а я чувствовала себе неспособной беспокоиться о ком-то, у кого бьется сердце, в том числе и о себе. В конце концов я побежала обратно в дом и забрала гигантский террариум с питомцем, по которому очень скучала.

Я не могла оставить позади еще кого-то, кто был мне дорог.

— Так и есть. — Я помешиваю чай соломинкой. — Я скучаю по тебе.

Настроение наполняется меланхолией, пока мы обе смотрим на колышущиеся верхушки деревьев.

— Я рада тебя видеть в любое время, Эверли. Меня убивает, что ты так далеко. Я понимаю,